всё о любом фильме:

Нью-Йорк, Нью-Йорк

Synecdoche, New York
год
страна
слоган-
режиссерЧарли Кауфман
сценарийЧарли Кауфман
продюсерЭнтони Брегман, Спайк Джонс, Чарли Кауфман, ...
операторФредерик Элмс
композиторДжон Брайон
художникМарк Фридберг, Адам Штокхаузен, Мелисса Тот, ...
монтажРоберт Фрэйзен
жанр драма, комедия, ... слова
бюджет
сборы в США
сборы в мире
сборы в России
$56 742
зрители
США  370.6 тыс.,    Великобритания  97.6 тыс.,    Россия  8.4 тыс., ...
премьера (мир)
премьера (РФ)
релиз на DVD
возраст
зрителям, достигшим 12 лет
рейтинг MPAA рейтинг R лицам до 17 лет обязательно присутствие взрослого
время124 мин. / 02:04
Номинации:
Директор театра в творческом кризисе пытается разобраться со своей жизнью и окружающими его женщинами. Наконец, посчитав, что не стоит тратить свою жизнь впустую, он решает поставить «важную и искреннюю пьесу», для этой цели воздвигая настоящую живую модель Нью-Йорка в заброшенном складе. Он переживает муки любви и страдает от непонятных болезней…
Рейтинг фильма
Рейтинг кинокритиков
в мире
69%
125 + 57 = 182
6.7
в России
1 + 1 = 2
о рейтинге критиков

Послать ссылку на email или через персональное сообщение

    * КиноПоиск не сохраняет в базе данных e-mail адреса, вводимые в этом окне, и не собирается использовать их для каких-либо посторонних целей
    Знаете ли вы, что...
    • Словарь «Merriam-Webster» дает следующее определение слову «синекдоха»: Фигура в стилистике, при которой часть является определением целого (например, «съел целую тарелку» значит «съел суп, который находился в тарелке», а не саму керамическую тарелку), целое является частью («клиент пошел привередливый»), замена генитивной структуры эллиптической(«100 голов скота»), эллиптической вместо генитивной («голова» вместо «мыслящий при ее помощи человек»), или названия материала вместо вещи, которая из него сделана(«Ложи блещут, партер и кресла — все кипит»). Последнее в русском языке считается метонимией.
    Трейлер 02:45

    файл добавил{{MaksimVoloshin}}

    Знаете похожие фильмы? Порекомендуйте их...
    Порекомендуйте фильмы, похожие на «»
    по жанру, сюжету, создателям и т.д.
    *внимание! система не позволяет рекомендовать к фильму сиквелы / приквелы — не пытайтесь их искать
    Отзывы и рецензии зрителей rss-подписка
    • Добавить рецензию...
    • Обсудить на форуме >
    • Опросы пользователей >
    • 413 постов в Блогосфере>

    ещё случайные

    Каждый человек боится смерти, но все равно умирает. И Кейден Котард умирает. Зажатый в тиски своей квартиры, театральный режиссер ставит одну за другой пьесы, раскачивая маятник своей жизни в неправильном направлении. Он так беспробудно одинок, смертельно болен и так упоительно несчастлив. За годом проходит год, а он, в рамках своего жизненного абсурда, даже не замечает течения времени. Пока пролетают секундные дни, болезненные ночи — он строит свой собственный город, свой дом, дом каждого человека, который ему дорог. И в миг этот, сладострастный миг горького одиночества, он разыгрывает трагикомедию, изображает себя, своих близких — свой мир, понятый лишь им самим. Мир этот где-то в Нью-Йорке.

    «Синекдоха» — композиционно усовершенствованная «Адаптация», история а-ля Бенджамин Баттон, только структурно усложненная, глубже проработанная по философским основаниям и доведенная до совершенства в своем абсурде. Показанная театральная жизнь трехступенчата: режиссер; человек, играющий режиссера и человек, который играет человека, играющего режиссера. Чем дальше в лес, тем больше декораций, тем больше задействовано актеров, и тем глубже создатель пьесы несется вниз — все дальше от себя, к людям, которые его играют.

    «Синекдоха» — история о современном творце, создателе, который, перенося свое личное в искусство, пытается открыть для себя — можно ли одного человека заменить другим, можно ли вымышленное сделать настолько настоящим, чтобы стало непонятно где вымысел, а где нет, можно ли, в конце концов, методом переноса своей жизни понять саму жизнь.

    Тема игры в марионетки красной линией простирается по всему творчеству сценариста. Кауфман как заправский фокусник дергает за ниточки. В «Быть Джоном Малковичем» есть ответ на вопрос — до какого уровня человек доходит, когда им управляют и когда он управляет. В «Вечном сиянии чистого разума» несмотря на первостепенную любовную линию, снова высказывания на эту тему — что переживает человек, когда что-то пытаются сделать за него. Апогей этой темы в «Адаптации»: непонятно, человек пишет сценарий или сценарий прописывает человека. Во всех фильмах Кауфмана градус оригинальности явно завышен: именно поэтому иногда смотреть его фильмы довольно скучно — чтобы тебя понимали, нужно быть хотя бы наполовину нормальным.

    В «Синекдохе» же каждая фраза, каждый сюжетный поворот доведен до абсурдного значения. Есть что-то мистическое во всех этих попытках понять, что было раньше в жизни Котарда — театр или жизнь. Жизнь ли дает сюжет к спектаклю, или спектакль (и актер) порождает новые образы и новые сюжеты для жизни? Сначала Котард берет в руки картиночку с изображением ненастоящего себя и принимает на работу незнакомого человека. Или сначала принимает этого человека, а потом появляется картинка? Кауфман утрирует, стирает границы времени: тут за 17 секунд проходит 17 лет, здесь свой болезненный мир, где человек если болен, то болен сразу всем.

    Во всем этом очень много личного: видно, что сам Кауфман это и есть завуалированная ступень IV, сценарист, описывающий свою жизнь. Человек, который сам себя выдумывает и подбирает актеров на эту роль. Человек, который писал сценарии (ставил пьесы), а потом осознал, что сам должен снимать. «Синекдоха, Нью-Йорк» режиссерский дебют о режиссерском дебюте.

    23 марта 2009 | 19:21

    Главная сложность фильма, что его физически неудобно смотреть. Приходится постоянно прерываться, чтобы покурить, выпить кофе, попытаться осмыслить очередной фрагмент или вставленную режиссером в сценарий явно автобиографическую виньетку, плюнуть, поняв, что все-равно толком ничего не поймешь и снять кино с паузы, чтобы с трудом поглотить еще десять-пятнадцать минут экранного времени.

    В какие-то моменты ловишь себя на мысли, желании просто выключить «Синекдоху», пусть автор остается сам с собой, наедине с перлами своего разума, но как-то неудобно, таки Чарли Кауфман, вдруг ближе к концу мелькнет сермяжная правда жизни и два часа окажутся долгой дорогой к гениально раскрытому финалу. Тем сильнее наступает разочарование в конце.

    Персонаж Хоффмана физически и ментально неприятен, разлагающееся под ворохом всех мыслимых и немыслимых болезней тело, погрязший в пустой бездне саморефлексии разум, распадающаяся, как у библейского Иова жизнь. Даже чудесный, неожиданным образом появившийся грант идет не в помощь, а наоборот тянет его еще глубже, к печально-неизбежному концу.

    Следить за тысячей намеков, наметок, рассыпавшихся мелким бисером по тексту, нереально. Для этого надо быть самим Кауфманом, или психоаналитиком Кауфмана, или той неведомой частью подсознания Кауфмана, которая надиктовывает ему такие сюжеты. Может быть такой сценарий написал бы легендарный Бартон Финк Коэнов, но там текст зарубил злобный продюсер. Жаль, что здесь такового не нашлось. Не только не нашлось, но и какая-то сила толкнула Кауфмана в режиссерское кресло, дала ему бюджет и актеров и намекнула, что дело получится.

    Создается впечатление, что Кауфман нашел способ заснуть на пару месяцев и параллельно записывать приходящие к нему в дурных снах рефлексии, мысли, смятые и сугубо автобиографичные, а потом в том же беспорядке, как они снились воплотил все на экране. Бессмысленные сны Кауфмана отражаются в бессмысленной жизни Хоффмана на экране, которая отражается в бессмысленной громоздко-бесконечной пьесе, которую Хоффман ставит, а пьеса отражается в таком же бессмысленно-громоздом фильме Кауфмана. Кауфман-Хоффман-Хоффман-Кауфман — дурная бесконечность.

    Не всегда, когда видишь что-то странное и непонятное стоит априори восхищаться, боясь опростоволосится. Иногда стоит признать, что король голый, что сюжет надуман, что монтаж превратил фильм в набор беспорядочных фрагментов, что аллегории странны и не поддаются расшифровке, даже если она есть. Да и надо ли пытаться их понять, стоит ли игра свеч? Не придут ли те немногие, кому это удалось, к полнейшей банальщине — как к ответу?

    Чем то кино напоминает те нелепые творения современного искусства, которые не раз высмеиваются в фильме, когда отсутствие смысла подменяется запутанностью, громким названием, ажиотажем и вытягивает из критиков похвалы, ведь проще вытянуть какой то смысл, самому его додумать, чем расписаться в том, что ты не понимаешь ничего происходящего.

    К действительно талантливым фильмам не надо подходить, обложившись критикой и томами сочинений по психоанализу и толкованию образов, как в Синекдохе. Символизм Тарковского можно не понимать, но просто чувствовать его фильмы, Феллини — восторгаться, психологизм Бергмана сопряжен с отличной игрой и режиссурой — даже сложнейшее его кино во многом ясно и профану.

    Может моя рецензия и получилась гневно-напряженной, но это говорит обида и разочарование, несостоявшиеся надежды получить отличный фильм из рук одного из лучших и оригинальнейших современных авторов.

    30 ноября 2012 | 07:35

    Экстравагантному Чарли Кауфману уже пятьдесят. В этом возрасте, наверное, все задумываются о смерти; Кауфман же по привычке думает за пятерых. Недаром в его дебютной режиссерской картине «Синекдоха, Нью-Йорк», начисто пропитанной цинизмом и каким-то удушливым чувством безысходности, разрабатываются в принципе схожие темы — старость, дряхление, распад, разрушение.

    Главный герой фильма Кейден Котар (Хоффман), талантливый театральный драматург по профессии и одинокий лысеющий очкарик по жизни, в неком зыбком мире проявленного настоящего ставит грандиозный спектакль в масштабах города Нью-Йорк. Пока за спиной режиссера идет подготовка (а она, к слову, займет целую жизнь), отчаянно буйствуют сотни дублеров и двойники дублеров, жизнь гения катится под откос — жена сбегает, маленькая дочка попадает на афишу глянцевого журнала с заголовком «самая татуированная девочка мира», свидание с прелестной рыжеволосой продавщицей билетов заканчивается при весьма неловких обстоятельствах, а врачи диагностируют запущенную стадию почти всех болезней.

    Удивительно, но получается так: самый оправданный и многообещающий кинодебют за многие годы внезапно оказался самым неловким фильмом наших дней. Внезапно — потому что больно уж высоки были ожидания, казалось, если не сценарист фильмов «Быть Джоном Малковичем» и «Адаптация», то кто еще достигнет в режиссуре новых высших и недостижимых результатов. Неловким — потому что «Синекдоха» довольно бодро стартует, но уже к середине превращается в поток каких-то ничего не значащих кусочков мизансцен. Наверное, это было бы нечестно по отношению к другим, если гениальный сценарист еще и оказался бы в итоге выдающимся постановщиком. Видно, что Кауфман — так себе режиссер: снимает холеной рукой, теряется в ритме, с актерами работает по принципу пластилина (Эмили Уотсон здесь гримируют под Саманту Мортон, фантастика!), а монтирует фильм так и вовсе, как пятиклассник режет колбасу, большими сочными ломтями. У него в запасе есть несколько красивых образов вроде перманентно горящего домика или самописного дневника, но какой в них смысл, если ничего такого особенного они не символизируют?

    Теперь-то конечно ясно, что для кауфмановского безумства очень важен был сильный противовес, будь то шпористая инфантильность Спайка Джонзи или детское наивное рукоделие француза Гондри. Иначе летят к чертям все подпорки, горят предохранители. Предыдущий гениальный Eternal Sunshine of the Spotless Mind при всей диковинной задумке, ломаной структуре и задом наперед раскрученном сюжете оставался самым простым и понятным фильмом на свете — о том, что нам всем, как бы ни стирали память, а суждено влюбиться. Ну да, наверное, «Синекдоху» можно трактовать по-разному: это кино одновременно о смерти и одиночестве, о контроле и беспомощности перед ним; о том, что постепенно все умирает и автор вместе с нетленным произведением. Или скорее даже про то, как любой гений в душе хочет быть простым уборщиком. Впрочем, не важно; стоит ли вообще проходить всю эту эмоциональную пытку с теми, кто ничего не ценит? Хотя Кауфман в чем-то, безусловно, прав: в 20 мы бежим за любовью и верим в чудеса, а в 50 нам до одури осточертела жизнь, как данность, как будильник, как черный утренний кофий с мертвым бутербродом.

    8 апреля 2009 | 10:49

    Первая мысль, — зачем люди снимают кино? Кино — это все-таки не палочка Коха. Заражать желательно чем-то позитивным, собственную желчь не обязательно изливать таким негигиеничным образом. Кауфман, бесспорно, человек талантливый. Но концептуально фильм не продуман, рыхлая и занудливо однообразная форма минут через сорок начинает дико раздражать. Мне почему-то вспомнился другой фильм о Нью-Йорке — фильм Амоса Коллека «Еда и женщины на скорую руку» с изумительной Анной Томпсон в главной роли. Там героиня тоже была на грани нервного срыва, у нее тоже все валилось из рук, у нее тоже наблюдался кризис среднего возраста, бесперспективность и все такое прочее, тем не менее она не сдавалась и, как известная лягушка из рассказа Л. Пантелеева, продолжала делать из сметаны сливочное масло. Коллек сделал это изящно и тонко, после его фильма оставалось прекрасное послевкусие.

    Чарли же Кауфман не поведал мне ничего нового, я и без него знала, что дети не понимают родителей, жизнь бессмысленна, а смерть неизбежна.

    30 января 2010 | 23:16

    Вот ведь… Все-таки села писать о «Нью-Йорке» Кауфмана, зная, что все равно ничего не получится. Разве что несколько путаных наблюдений, страхов, не к месту сказанных слов. Километры увиденного и непонятого. Дневниковый сумбур.

    В общем-то, и фильм о том, что в жизни никогда и ничего не получится. Тем более, как хочется. В том числе жить. Но рассказано об этом не тоном депрессивной прохладцы, а мудрой и почему-то согревающей тоски. Как будто Кауфман придумал и снял все это «после жизни и смерти// умудренный вдвойне», опробовавший экзистенцию и по ту, и по эту сторону в самом концентрированном виде.

    Я раньше не задумывалась, что человечья тоска может быть органичной (как дыхание), уверенной (как позиция), взвешенной (как жизненный выбор), действенной (как поступок), стимулирующей думать, идти, жить. Что она может быть целью творчества, общения, любви. И их условием.

    Ну, то есть я читала о тоске у Бердяева, Хайдеггера… Удивлялась тому, как спокойно Бродский отождествляет скуку, тоску и время… И знала, да, что тоска — одна из самых сильных тем литературы (и искусства вообще). Одна из главных точек отсчета (и возврата) философии.

    А этот фильм задал мне вопрос неожиданный. Возможна ли полноценная жизнь без тоски?

    Религиозный человек тоскует по вечности, романтик — по второй половинке, поэт — по красоте, философ — по идеалу, мистик — по неизвестному…

    Тоска, в отличие от скуки (которая есть скорее зуд, а не боль), одухотворяет. И даже тянет (а кого-то приводит) к высшему.

    Чарли Кауфман, безусловно, певец тоски, т. е. высокой, творческой, травмо-целительной ее сути.

    Тоска — не оформившееся в план, мысль или слово, трудноуловимое, но неотступное желание чего-то… Большего? Другого? Иного? Тяга. Зов. Ожидание. Лучший выход, который «всегда насквозь». Выход из ненастоящего. Вера/доверие боли (причем не только своей). Что-то знакомое каждому, что-то всеобщее.

    Настоящие страдание, боль, тоску, одиночество (по Кауфману, видимо, самые правдивые эмоции в нашей жизни) мы все способны испытать лишь осознав бессмысленность, тщетность, бренность всего окружающего. Так что, выходит, бессмыслица и есть настоящее. В Кауфмане бьется хармсово сердце, не иначе! Мужественный абсурд — вот что гонит кровь его фильма по всем этим сложносочиненным декорациям города-синекдохи, города бездомных, бездольных, одиноких…

    Города этого, если вдуматься, нет. Он прием литератора-режиссера. Часть от целого. Целое от части. Он эфемерен, как заблуждение каждого считающего себя создателем (хозяином, режиссером) мира. И стоек и вечен, как пустота. И замкнут и безвыходен, как нарисованный на кирпичной стене круг циферблата, чьи стрелки никогда не дотянутся до восьми, но будут вечно стремиться к восьмерке бесконечности.

    Главное удивление от фильма: чем больше погружается герой (режиссер нескончаемого спектакля Котар (Филипп Сеймур Хоффман)) в суету, эфемерность, ненастоящее, чем болезненнее его замысел (выдумка) срастается с его жизнью, тем больше чувство, что все это не обман, а без каких-либо оговорок правда жизни. «Что хорошо в скуке, тоске и чувстве бессмысленности вашего собственного или всех остальных существований — что это не обман» (И. Бродский). Думаю, Кауфман бы подписался.

    Как и под тем, что вся жизнь — это лишь подготовка к спектаклю, а смерть настигает именно тогда, когда приходит наконец идея, как же его надо на самом деле назвать, поставить, сыграть. Прожить…

    «Ваша сцена окончена. Прошу вас, покиньте сцену».

    В саркастической улыбке Кауфмана нет самомнения и мании величия. Напротив, чувство малости, тщетности, неумения жить, непонимания окружающего; оно честнее самолюбования (и, если следовать его логике, честнее ОПТИМИЗМА веры и надежды).

    …Искусственный дождь льет над искусственной (сценической) могилой. Играющий роль священника произносит речь над ее пока разомкнутыми объятьями. Она звучит — и наступает предельная ясность (со словами это бывает редко, тем более с переведенными). И уже не тяготят жуткие хитросплетения судеб, путаница событий и имен, застоев и перемен, дат, миров, как минимум двоящихся (экзистенция и жизнь, реальность и литература, слепок и оригинал, симулякр и настоящее, тюрьма и свобода, бред и явь, смех или слезы…). Она звучит:

    «Вы видите десятую часть правды… Миллионы ниточек тянутся от каждого вашего решения. Каждый раз, делая выбор, вы можете разрушить вашу жизнь… Мир живет миллиарды лет, большую часть времени вы мертвы или еще не родились. У вас есть одна попытка. Судьбу вы творите сами… Родившись, живете в тщетном ожидании, годами ждете звонка, письма, взгляда, который должен что-то исправить… Но не дождетесь, или дождетесь, но не того… Вы тратите время на пустые сомнения и пустейшие надежды. На то, что произойдет что-то хорошее, что вы обретете связь с миром, станете хорошим человеком, что будете кем-то любимы… А правда в том, что я так зол, что мне охренительно грустно, что мне так хреново… И я так долго притворялся, что все хорошо, держал себя в форме…чтобы… сам не знаю почему, может потому, что никто не хочет слышать о моих бедах. Всем хватает своих. Что ж… Идите все на… Аминь»

    Да! Кауфман прежде всего литератор. Он превозносит слова. Он не может обойтись без них даже там, где все должно сказать молчание. Он не умеет ставить точки безмолвием. Он даже время отмеряет словами. Ему надо сказать все-все-все. В том числе «умри!» в финале, даже смерть сделав словесной, читаемой.

    «Восхитительное, загадочное будущее, которое было перед тобой, прожито, понято, не оправдало надежд. Ты понимаешь, что в тебе нет ничего особенного, ты боролся за существование, а теперь украдкой ускользаешь из него. Через это проходят все, все до единого. Различия почти ничего не значат. Все вокруг одинаковы — ты, Адель, и Хейзер, и Клэр, и Олив, и Элен, все ее ничтожные печали — твои, ее одиночество, тонкие седые волосы, шершавые красные руки… все твое! Пришла пора понять это… Люди, любившие тебя, перестают тебя любить, умирают, движутся далее, ты теряешь их, теряешь свою красоту, молодость… Мир забывает тебя. Ты осознаешь свою бренность, теряешь все свои отличительные черты. Понимаешь, что никто не следит за тобой, и никогда не следил. Ты думаешь только о том, чтобы ехать ниоткуда и никуда, просто ехать… вот ты здесь (7:43), а теперь ты здесь (7:44)… А теперь ты нигде!»



    Вот такое вот окно в бесконечность…

    Но больше всего поражает в Кауфмане (и его герое Кейдене Котаре — бесспорном alter ego) — любовь без веры и надежды, еще одна синекдоха, отрезанная от целого, кровоточащая, но все же живая…

    13 октября 2013 | 19:18

    Вчера смотрела Нью-Йорк, Нью-Йорк Чарли Кауфмана. Я считаю, давать оценку фильму, особенно этому, бесполезная трата времени своего и тех, для кого она предназначена. Этот фильм надо смотреть… Хотя бы один раз… Хотя бы для того, чтоб составить собственное представление.

    Я часто думаю, для чего нужны критики? Наверное для ленивых людей, или людей не уверенных в собственном интеллекте, по оценкам критиков «ленивцы» составляют собственное мнение. Смотреть или Не смотреть. Конечно, фильм надо посмотреть, только не искать в этом многослойном полотне потаенные смыслы. Режиссеры любят читать заметки критиков и комментарии к своим фильмам — часто они только из СМИ узнают о мыслях и темах, которые они «раскрывают». Смотреть кино надо как на картину или инсталляцию. Не придет же в голову рассматривая Very Hungry God Гупта считать, сколько кухонной утвари пошло на сооружение и почему применены новенькие кастрюльки, а не старые и закопченные с отбитой эмалью.

    В общем, фильм надо просто посмотреть, смотреть обязательно, терпеть, но досмотреть.

    8 июня 2009 | 19:18

    «What was once before you — an exciting, mysterious future — is now behind you. Lived, understood, disappointing. You realize you are not special. You have struggled into existence, and are now slipping silently out of it. This is everyone`s experience. Every single one. The specifics hardly matter. Everyone`s everyone.»

    «As the people who adore you stop adoring you — as they die, as they move on, as you shed them; as you shed your beauty, your youth; as the world forgets you; as you recognize your transience; as you begin to lose your characteristics one by one; as you learn there is no-one watching you, and there never was… You think only about driving — not coming from any place, not arriving any place. Just driving, counting off time. Now you are here, at 7:43. Now you are here, at 7:44. Now you are gone.»

    «Synecdoche, New York», 2008


    Чарли Кауфман для меня — человек-загадка. «Признания опасного человека», «Вечное сияние чистого разума», «Быть Джоном Малковичем», «Адаптация» — всё это фильмы, отснятые по его сценариям, которые были просмотрены мной в разные периоды жизни, и ни один из которых я не поняла.

    Каждая его работа — это что-то очень личное, интимное, выливающееся в порой несуразную картину, смахивающую на абсурд, но зато очень искреннюю. Каждый сценарий — очередная неприкрытая попытка отчаянной неврастенической рефлексии; анализ себя, своего окружения и своей жизни в целом; огромное душевное переживание, доверительно и, кажется, неуверенно, вынесенные на жёсткий суд суровой публики.

    «Синекдоха, Нью-Йорк» — творение уже более зрелое, серьёзное и вразумительное на мой взгляд. 50-летний сценарист сам выступил режиссёром данной картины. И она стала первой и единственной на сегодняшний день, которую я, кажется, поняла, которую смотрела с удовольствием, и которая мне понравилась!

    Самое главное, что необходимо сказать: это фильм-аллегория.

    О чём он? В качестве описания сюжета лучше всего подходит следующая цитата из него: «Кейден Коттор — это мёртвый человек. Он живёт между двумя мирами, между застоем и переменами, время там ведёт себя иначе, хронология нарушена. До недавних пор он отчаянно пытался постичь смысл своего положения, но погрузился в апатию.» Этого достаточно.

    Это фильм не о сравнении жизни с театром, не об американцах, не о «мире, в котором мы живём», даже не о главном герое или каком-то конкретном человеке, и так же не о жизни/бренности бытия. Сам автор говорит, что фильм о смерти и одиночестве, но не только — он так же о межличностных отношениях. А я вижу так: это фильм о каждом из нас, о том «Я», что у нас внутри, об Иде и Эго. Это наши внутренние конфликты; наши попытки поиска себя, смысла жизни; тщетные попытки обретения осознанного понимания любви и счастья, гармонии. Это эгоизм в его мерзком проявлении, когда в сущности, по правде говоря, осознаёшь ты это или нет, но всё, о чём ты думаешь — это ты сам. Главный герой воссоздал целый мир, целую жизнь, свою, ради себя, ради понимания того, кто он, что он из себя представляет. По сути — воплотил в реальность внутреннее «самокопание», ища попутно утешения и любви, понимания, но на руинах чужих жизней и чувств. В поисках себя он крайне эгоистично подавляет всех вокруг, подминает, подстраивает чужие жизни под свои нужды, оперирует окружающими его людьми словно кукольник марионетками.

    «- Я всегда смотрел на тебя, но ты не смотрел ни на кого, кроме себя. Так смотри, как я прыгаю. Смотри, как я узнаю, что после смерти ничего нет — не на что смотреть, не за чем следить, нет любви.

    - Сэми, спускайся! Сэми! Я не прыгнул!.. . Вставай! Я не прыгнул!»


    И ведь это о каждом из нас. Мы просто не осознаём, но мы все такие. Каждый. Движимые эгоизмом — даже в своих самых альтруистичных желаниях нами руководит эгоизм: «Я ХОЧУ, чтобы он был счастлив (осознаваемое), потому что тогда и мне будет хорошо (не осознаваемое, корень, первостепенное)». Стремясь удовлетворить собственные нужды мы готовы рушить всё вокруг, словно тараны, не видящие ничего, кроме цели, обуреваемые желанием достичь её: мы не думаем об окружающих нас людях, о том, что у них тоже есть чувства, что они так же ранимы, как и мы сами, у них свои жизни, свои потребности и желания. Во истину: «Ни один из этих людей не является статистом, каждый из них — главный герой своего собственного сюжета, каждому нужно воздать должное.»

    Нельзя не заметить присутствующую в фильме идею одиночества. Но она не центральная, а скорее сопровождающая (что более, чем логично и ясно). А почему? А потому, что это не то одиночество, которое обычно приходит в голову, когда слышишь это слово. Да, главный герой здесь действительно одинокий человек — живёт один, ни жены, ни детей нет (они есть фактически, но в его жизни не присутствуют) и выйти на откровенный разговор «по душам» вообще-то не с кем. Но это, опять же, аллегория. В «подкорке», если видеть дальше, глубже, то здесь это более философское, экзистенциальное понятие. Объясняю. Эта картина — персональное переживание личности. Потому здесь очевидна мысль о том, что каждый из нас одинок с момента рождения и всю жизнь, а особенно в старости и в момент смерти. Мы окружены людьми, но замкнуты в теле, душой, мозгом, сознанием наедине с собой. Мы можем поделиться своими мыслями и чувствами, но даже если их поймут, всё равно они только наши; никто их за нас не переживёт, не прочувствует, нас могут максимум поддержать, помочь, вдохновить, но это внешнее воздействие.

    Сложно облекать в словесную оболочку свои ощущения. Этот фильм нужно посмотреть. Он наталкивает на потребность порассуждать. Он напоминает реквием.

    Но этот фильм не для каждого. Я не отнесла бы его к тем, после просмотра которых человек меняет точку зрения на какие-то вещи, переоценивает ценности, меняет систему координат. Он для таких же, как я (и более отпетых)), любителей психоанализа.

    Прекрасное музыкальное сопровождение — не навязчивое, незаметное, но определённо делающее своё дело. Игра актёров не вызывает ни придирок, ни нареканий. То же можно сказать о режиссёрской и операторской работах — всё как нельзя лучше. И фильм расходится на цитаты, а это хороший показатель.

    А ещё он своей атмосферой очень похож на «Бёрдмэна» и некоторые из работ братьев Коэнов.

    3 октября 2015 | 22:59

    Не будет событием из ряда вон выходящим, если я напишу, что этот фильм необычен и ровно на столько же непонятен для меня. С самого начала нас погружают в атмосферу тоски, холодного утра, когда на то, чтобы встать нужно усилие Гиганта, радиопередачей, человеком с несчастным лицом на заднем плане. И приятно было уйти в этот мир героя, как бы не было неприятно переживать такое самому.

    Примечательно для меня, что практически все решалось безэмоционально, без ярких голосовых интонаций — чуть ли не шепотом и любой взрыв, как то речь священника, казался громом. Много интересных приемов было изобретено режиссером, множество своеобразных шуток, неуловимой широкой улыбки — сейчас она здесь, а сейчас — там. Возможно из-за этих приемов, сценок, для меня не связанных с основным повествованием, сложно уловить общий вектор всего фильма. Он планировался, как фильм о жизни, он и получился, как жизнь — сложный, с множеством граней, которые с первого взгляда невозможно уловить и осознать все разом.

    Не случайно фильм назван «Нью-Йорк, Нью-Йорк». Вот оно название пьесы! Не «Инфекционные заболевания скота», к примеру, а именно название города который существует(насколько это возможно), где тысячи невыдуманных историй под заглавием «Нью-Йорк», чего отчасти и пытался достичь наш режиссер, культивируя этот город в ангаре.

    Герой, находясь постоянно в подавленном состоянии, будучи редким ипохондриком вдруг ощущает, что жизнь уходит, что он умрет не сегодня-завтра; естественно возникает желание создать что-нибудь монументальное, памятное, значимое и для других людей. Получив грант он решает поставить пьесу о жизни. В метании, как ее поставить, как назвать проходят все оставшиеся годы его существования. Становится неясно — где режиссер, где актеры, где его личность, а где — дублера, где реальная жизнь, а где театр. Это захватывает в себя, заставляет просто созерцать. В попытках воссоздать свою историю, управлять ею, этого «бога» постигает неудача во второй раз.

    Идеал невозможно воплотить в объективное идентично, где то будет промах. Для меня этот фильм о мятежности духа(как бы не пафосно это звучало), желании достичь совершенства, познать объективную истину, исправить ошибки, о попытках снова и снова поставить свою историю согласно Своей идее, а провале этих попыток и повторении их снова.

    8 из 10

    23 августа 2009 | 14:00

    В мире Чарли Кауфмана нет времени. Персонажи перепрыгивают через время; года и жизни умещаются в секунду. Всеми правит абсурд и только абсурд. Люди кажутся не связанными друг с другом никакими узами, будь у них общие дети или прожитые вместе годы. И даже самые тесные отношения не делают людей ближе. Словно между ними понаставили стеклянные перегородки и протянули систему звукоизоляции. Мир превращается в хаос, где каждый атом недоуменно и недоверчиво поглядывает на атомы, проплывающие рядом.

    Бледная унылость и реалистичность, преувеличенная реалистичность, нагнетаемое предчувствие смерти — это то, что с первых секунд фильма погружает зрителя в непролазный туман. Настоящий хаос, но хаос внешний, видимый, выстроенный в сложную систему, в которой одно не может существовать без другого. Смерть здесь не конец, а этап, начало следующего этапа, коих пожалуй критически много. Нагромождение деталей не бессмысленно. Единственная задача, которую режиссер себе не ставил — это упростить зрителю просмотр. Нам не нужно искать смысл как иголку в стоге сена, «Синекдоха, Нью-Йорк» — стог сена, состоящий из таких иголок и, честное слово, рыться в нем довольно болезненно.

    При всей карнавальности фильма здесь легко угадываются основные темы, и одна из них — одиночество. Главный герой участвует в событиях, но смотрит на них со стороны. Художнику вроде естественно быть наблюдателем, но Кейден Котард наблюдает события с таким невыразимым сожалением и собачьей тоской, словно упустил все возможное, все лучшее и важное, и потому напоминает Крота, уставившегося слепым взглядом вслед ускользающей Дюймовочке.

    Это кино о взрослении, о разъединении отца и ребенка, о теле, превратившемся в поле для цветов, посаженных кем-то другим. Это кино о любви. Это кино не только об одиночестве, но и о том, что к нему ведет — об отчуждении, о котором Чарли Кауфман говорит языком бездумных реплик и безумных ситуаций; а особенно замечательно, когда из изобилия и пестроты мотивов поблескивает жало едкой как кока-кола и неожиданной шутки.

    Современный человек — или современный творец — предстает во всем блеске меди, застрявшей, кажется, в его кишечнике. Кейден Котард болен. Кейден Котард ищет утешения, никого не утешая. Кейден Котард потерял себя (потерять себя — значит не вынести минут наедине с собой: откуда-то появляется двойник, знающий всякую мысль его и всякое событие, с ним произошедшее). Главный герой смешал явления жизни в неудобоваримую кашу, которую ему не по силам расхлебать, он поставил театр превыше бытия, приравнял иллюзию и реальность, пейзаж и зарисовку. Удивительным образом попытка сымитировать жизнь до незначительнейших деталей дискредитирует и жизнь, и игру, и полностью обескровливает все действие. Это как предупреждение об опасности любых заменителей. Ни один фильм про наркоманов не может сильнее передать чувство погружения в виртуальную реальность, которое по кускам съедает человека заживо. И Кейден Котард распадается на части так же, как разрывается лист бумаги под его руками: « — Я хочу поставить нечто брутальное. Грубое. Каждый день я буду отрывать вам кусок бумаги и говорить, что случилось в этот день: у вас защемило в груди; вы посмотрели на жену как на незнакомку и так далее. — Кейден… — Что?! — Когда сюда придут зрители? Прошло семнадцать лет».

    И раз уж влез в костюм Демиурга, раз уж запустил мясорубку по перемалыванию человеческой жизни, дабы лепить из полученного фарша собственное пространство, нужно помнить, что творения вместе с жизнью получают свободу в качестве приятного бонуса. Кейден Котард мертв, застыл в одной точке. А время несется сквозь него и помимо него. Ища смысл через искусство, он засыпает каждый вечер в усталой растерянности и понимает, что никакого смысла не найдет.

    Кино-литературный мир Чарли Кауфмана наполнен аллюзиями. «Синекдоха, Нью-Йорк» — земля обетованная для любителей постмодернистских изощрений. С легкостью и быстротой пчел, летящих в общий улей, проносятся многочисленные цитаты и намеки на цитаты; вспоминаются то Достоевский, то Вуди Аллен, то… в общем, вспоминается каждому свое. Сделать литературный прием приемом кинематографическим кажется столь естественным, столь логичным. Кино всегда виделось мне в основной своей массе продолжением литературы, и Кауфман признается в этом с почти зазорной смелостью, буквально выставляя сие недоразумение напоказ. Дзига Вертов в «Человеке с киноаппаратом» решил создать новый язык искусства кино, отличный от языка литературы и театра — а «Синекдоха, Нью-Йорк» предстает эдаким неутешительным ответом на эксперимент Вертова, ведь здесь кино, литература и театр сплетены в намеренно тугой комок.

    Синекдоха — литературный троп, обозначающий смысловой перенос с частного на общее, название целого по его части. Беспомощный постановщик театральных пьес, чье существование срослось в гигантскую мозаику с существованием окружавших его людей и персонажей — это синекдоха целого Нью-Йорка, выстроенного в декорацию.

    10 из 10

    13 марта 2009 | 15:55

    Чарли Кауфман сценарист гениальный. С этим вряд ли можно спорить. Его стиль, манера подачи сюжета позволяет мгновенно отличить его от прочих бумагомарателей. Реализм, с вкраплением некой абсурдности происходящего, великолепное чувство юмора, практически полное отсутствие эстетичности (читай: стерильности) подачи материала (от чего он становится максимально реалистичным и живым), потрясающая фантазия, все это визитная карточка сценариста Кауфмана.

    И вот наконец-то Кауфман решил попробовать себя в роли режиссера. Как сценарист он уже все всем доказал. Теперь осталось доказать что он сам способен работать со своим материалом. Теперь еще и как режиссер. Сказать что дебют удался, это все равно что ни сказать ничего. У меня есть только одно слово — гениально.

    Конечно же идеи, поднятые Кауфманном в этом фильме, не новы, но как же великолепно они преподнесены! Самобытный стиль, потрясающие диалоги, подача сюжета, все это позволяет погрузиться в историю жизни Кейдена Котарда с головой, переживая каждую его неудачу, каждый эпизод его жизни как свой собственный. И плюс ко всему этому переживать приходится через призму неповторимого стиля сценариста Кауфмана. На выходе просто огромный сонм эмоций, мыслей. А что еще нужно зрителю?

    Жизнь Кейдена Котарда, режиссера провинциального театра, начинает медленно, но неотвратимо рушиться. От него уходит жена, забрав собой четырехлетнюю дочь, его мучают странные болезни, постоянные депрессии. И вот выиграв грант Макартура, Кейден решается поставить масштабную амбициозную пьесу, пьесу своей жизни, воссоздав ее до мельчайших деталей.

    И Кейден пытается управлять своею жизнью так же как руководит постановкой этой самой пьесы в своем театре. Он пытается контролировать свою жизнь, свою судьбу, но только в театре. Он превращает свою жизнь в репетицию, где вроде бы все подвластно его решению, каждая мелочь, деталь, каждый пешеход на улице, любой объект в его маленьком Нью-Йорке. Все подвластно ему. Но на самом деле это только иллюзия. На самом деле он так и не смог изменить что-либо в своей реальной жизни, и она продолжает рушиться. Его жизнь, его мир, его субъективный мир разрушаются, пока не превращаются в руины, он уходит из жизни из бытия, вместе со своим «режиссером», стареет и страдает вместе с ним. Кейден больше не различает реальную жизнь и театральную постановку. Для него они слились воедино. Он окончательно утрачивает чувство реальности, постановка пьесы растягивается на всю его жизнь, и многие ключевые моменты этой самой жизни пролетают в его голове по нескольку раз, словно сцены на репетиции спектакля, где он пытается их снова и снова срежиссировать.

    Но самое главное что не учел Кейден, это то что сам он человек подневольный, и, так же как и его актеры, всего лишь играет свою роль в пьесе под название жизнь. И режиссер этой пьесы, к сожалению, не он. И не ему решать, какой у нее будет конец. Каждый из нас всего лишь актер в своем маленьком театре и как бы мы не старались, как бы мы не стремились, мы не в силах что-либо изменить в сценарии нашей роли. Ибо все, что мы ни делаем, это всего лишь игра. Всего лишь заученная назубок роль. Любой делаемый нами выбор, всего лишь иллюзия такового.

    Кейден попытался стать творцом своей судьбы, но при этом сам остается всего лишь актером, и когда незримый режиссер заканчивает пьесу жизни Кейдена, последнему ничего не остается кроме как подчиниться.

    Великолепно.

    9,9 из 10

    9 мая 2009 | 13:16

    ещё случайные

    Заголовок: Текст:


    Смотрите также:

    Смотреть фильмы онлайн >>
    Все отзывы о фильмах >>
    Форум на КиноПоиске >>
    Ближайшие российские премьеры >>