Я тебя породил...
Кропотливая экранизация автобиографического романа Гавино Ледда, где автор предпринял попытку на примере личной судьбы рассказать о целом поколении малолетних жителей Сардинии, вынужденных прозябать в холоде и невежестве, подчиняясь тирании деспотичных родителей, которых нужда толкала на нещадную эксплуатацию собственных детей.
Исполненный самодурства, папаша Гавино, знал, чего хочет от жизни, как ему казалось, он знал жизнь и мог всеми править – женой, детьми и прочим домашним имуществом. Власти толкали его выживать, и старик боролся, как мог, с нуждой и горьким бессилием, срывая свой гнев на тех, кто был ближе, под рукой.
Голоногое детство и юность Гавино напоминали жизнь гофмановской золушки, с той лишь разницей, что он не был заперт в четырех стенах, а прозябал на горных пастбищах вместе с домашней скотиной, разговаривая не с кухонной утварью, а с глупыми овцами, норовящими испортить и без того никчемную жизнь своего незадачливого пастуха.
Случайная встреча с заплутавшими бродячими музыкантами открывает уже взрослому парню окошко, какое там «окошко», - дает легкий намек на то, что в мире есть что-то запредельно прекрасное, как, например, тот короткий фрагмент из «Летучей мыши», который наигрывали те самые, случайные путники.
Братья Тавиани ставят крепко и твердо, держа в уме гуманизм, социальную справедливость и общественное несовершенство, напирая на личные отношения и прибегая к обобщениям, слишком показным и демонстративным, делая кино не камерно-индивидуальным, а прокламационным призывом к обществу.
Глухой провинциальный дух Сардинии, хранящей и продолжающей следовать обычаю средневековой вендетты, гонит молодежь искать счастья вдали от насиженных мест, но главному герою счастье и удачу принесут не дальние края, а армейский призыв, под который (насмешка судьбы) он попадет по воле своего неугомонного отца.
Только там мауглеобразный Гавино, наконец, избавляется от своего заскорузлого деревенского диалекта, открывая вместе с итальянским языком путь к культуре и просвещению, который, по-другому и быть не могло, пролегает через разрыв с отцом.
Патетика слов – от патетической режиссуры. Братьев двое и они, наверное, поделили между собой съемки пролога и эпилога этой картины, закольцованных в общих кадрах напряженного детского страха и ожидания неминуемой и страшной беды.
Прониклись. Две пальмовые ветки от сентиментальных Канн. Социальное кино без социального заказа. Не для широких масс. Для индивидуального пользования.
458
234
2