Наказание за извращение.
В романе «Петербург» классик русской литературы Андрей Белый писал: «Петербургские улицы обладают несомненнейшим свойством: превращают в тени прохожих; тени же петербургские улицы превращают в людей». Кажется, Алексей Балабанов почти век спустя, миновав через историю России целое государство, снял в федеративной России, болезненно переживающей 1990-е, почти всеобъемлющее описание этой цитаты. Чтобы показать, что в Петербурге люди – это тени, «Брата» оказалось мало, хотя и в нем город Петра Первого и Владимира Ленина, Андрея Белого и Иосифа Бродского – тот же воспаленный аппендикс на теле страны, где мало что отличает его от захолустья, кроме трамваев, пожалуй. Однако что в «Брате», что в «Про уродов и людей», таком же малобюджетном, снятом на крохи отечественных продюсеров ретро-кино, не город является главным героем, не он измельчает судьбы людей в щебенку. И ненависть к нему, выражаемая Лизой Радловой – это ненависть к теням, к их скотству и безразличию внутри шоколадного и онемевшего Петербурга. И там, где великолепие Исаакиевского собора, Мариинского театра и Эрмитажа сливается с мрачными подворотнями, тени, вопреки Белому, превращаются в уродов.
С первой до последней минуты создается ощущение, что идея, высказанная Балабановым, проста и доходчива, и чтобы ее понять, не нужно штудировать шедевры авторского кино, повышать свой зрительский опыт. Главный русский режиссер постсоветской эпохи не пытался объяснить злобу нации, как это сделает Михаэль Ханеке в «Белой ленте», или, подобно Ларсу фон Триеру, интерпретировать жестокость как искусство через тернии собственных психозов. В балабановской ленте мы тоже видим искусство, очень одиозное, но без кривотолков утверждающее, какой сволочью может оказаться человек. Кто же уроды в этом фильме? Те ли два мальчика, сиамские близнецы, чье уродство скрывается попытками их матери воспитать в них музыкантов, интегрировать их в сепию общества? Или сама мать, от слепоты потерявшая и все другие чувства, брюзгливо отвергающая любовь мужа-врача, в общем-то, доброго и порядочного человека? Конечно же нет, не они уроды по Балабанову. Физические отклонения не обезображивали, скажем, Бетховена или Рэя Чарльза. Те, кто полностью здоров, вот кто уроды. Моральные уроды, бессовестные и грязные, гадкие. Ибо то, как Иоган со своей дьявольской свитой уничтожает жизнь двух зажиточных семей, невозможно описать иначе как гнусными эпитетами. И уничтожает не только ради денег, но и ради наслаждения, получаемого в процессе уничтожения.
Человек, самое разумное существо на планете, нередко забирается в плен этого самого разума. Так рождается мерзость, иррациональный полуфабрикат разума, для уродов стоящий на одной чаше весов с по-настоящему великими достижениями. Кино тоже способно быть ядерной бомбой. «Прибытию поезда» герои Маковецкого, Сухорукова и других, вываливающих голую грудь перед детьми, которых затем отпоят винцом, предпочитают выпоротых девушек. Этот теневой бизнес, ставший побочным ответвлением от синематографа, тоже нашел дилера и потребителя. И ведь можно даже понять, если бы Иоган да Виктор Иванович снимали обыкновенную, привычную порнуху. Но им приносит удовольствие боль. Истязание – сладкое слово для таких вот оборзевших от вседозволенности мерзавцев. Исхлестать сучьями тождественно любви. Раздеть и поставить под объектив приравнивается к заботе. Иоган пытался жить иначе, но, видимо, эпилептические припадки с истошным воззванием няни не прошли даром. Фотография маленькой Лизы связывает его с семьей Радловых, и если классическое венчание невозможно, всегда есть сестра-прислуга с правом на наследство. Лиза и сама поражена чумой разума, покуда покупала у человека со скабрезной улыбочкой порнографические карточки. Поздно, Путилов. Ты не в силах вправить им мозги, твой рыцарский танец неуместен. Уже поздно, уходи.
Герои фильма, местами похожего на театральную пьесу, не обязаны объяснять, что с ними не так. За них отдувается Петербург, тут-то он и вступает в роль эдакого Левиафана. Он молчалив, он безлюден. Повторяющийся гудок паровоза отрезает дни в календаре, похожие один на другой под копирку. Где же люди, хочется спросить, пока не понимаешь, что людей вокруг не осталось. В названии фильма стирается союз «и», а знак препинания не ставится. Про уродов людей – вердикт Балабанова. Это может быть аллюзией на русское общество накануне Первой русской революции, которое запуталось в том, кто держит соху, а кто плетку, что впоследствии приведет нашпигованную противоречиями Российскую Империю к 1917 году, когда революция забросит в свое горнило стариков интеллигентного вида в котелках, кто стерся с петербургских улиц и появляется только вокруг пошлости и требует «уродов». Колыбель революции служит им диспансером перед неизбежным очищением, что потом повторится в «Грузе 200» уже относительно морально разлагающегося трупа СССР. Уроды люди символически наполнили царскую Россию, теперь они сами разлагают светлые мечты. Найти отца, уехать на Запад, спасти Лизу, высокопарно же... Похоть и девиации как бенефициары иррациональности все равно сильнее воли мечтателей, поэтому изувеченные тени и становятся уродами. Наказание за преступление против нравственности – их желанная вечность.
Недаром «Про уродов и людей» стилизовано под немое кино, начинается как немое кино и заканчивается немым кино: говорить не способный говорить не научится. Содом и Гоморра сгорели в распутности на страницах Ветхого Завета, на реальную жизнь у Бога нет аргументов. Он тоже молчит, очами Петербурга наблюдая за своими грешниками. Но посыл немоты – не только художественная особенность. За участников представления также нередко говорит Фрейд, ибо подсознательная подоплека ленты неотступно торпедирует внимание зрителя то морковью со сметаной, то мимикой персонажей, напоминающей парафилическое отклонения. Наверное, психоанализ – единственный катализатор режиссерского видения, делающий простой фильм дебрями для поиска смыслов. И сексуальные патологии, взращенные в героях, которым нравится испытываемое насилие, когда в императивном ключе им указуют задрать юбку, не ограничены радикальным «люди = дерьмо» стопроцентно. «Про уродов и людей» – любимый режиссерский фильм, о котором у него не успели спросить практически ничего. Сейчас, когда Балабанов мертв, это журналистское упущение кажется преступной халатностью. А внимание к дилогии «Брат», достаточно противоречивой и конъюнктурно поданной в угоду тогдашнему обществу, отвлекает от остального его творчества. По творчеству Балабанова до сих пор однозвучно гремит целый колокол, порой заслуженно, порой нет. В данном случае все-таки заслуженно: «Про уродов и людей» даже в смысле записанного на пленку материала нелегко находит аналоги, чего говорить про подспудные идеи, видные лишь пытливому зрителю.
7 из 10
3.4 тыс 
3.2 тыс 
1.8 тыс