Дитя Макона

The Baby of Mâcon
год
страна
слоган-
режиссерПитер Гринуэй
сценарийПитер Гринуэй
продюсерКеес Касандер, Кристоф Ханхейзер, Франк Хеншке, ...
операторСаша Вьерни
композитор-
художникБен ван Ос, Ян Рулфс, Эллен Ленс, ...
монтажКрис Уайатт
жанр драма, история, ... слова
премьера (мир)
релиз на DVD
возраст
зрителям, достигшим 16 лет
время122 мин. / 02:02
17-й век. Театр. Перед публикой разыгрывается драма. Суть в том, что во времена смуты и голода пожилая женщина рожает чудесное дитя, хотя многие ожидают рождения чудовища.

Новорожденный мальчик так хорош собой, что его объявляют святым, чудесным ребенком. Вокруг него разгораются страсти; и церковь и семья используют его для достижения своих целей. И постепенно границы между спектаклем и реальностью стираются.
Рейтинг фильма

Послать ссылку на email или через персональное сообщение

    * КиноПоиск не сохраняет в базе данных e-mail адреса, вводимые в этом окне, и не собирается использовать их для каких-либо посторонних целей
    Трейлеры
    Трейлер 02:28

    файл добавилartlifeconcept

    Знаете похожие фильмы? Порекомендуйте их...
    Порекомендуйте фильмы, похожие на «»
    по жанру, сюжету, создателям и т.д.
    *внимание! система не позволяет рекомендовать к фильму сиквелы / приквелы — не пытайтесь их искать
    Отзывы и рецензии зрителей rss-подписка


    - Все мужчины — кастрированные дураки! Все женщины — бесплодные дуры!
    (из фильма, о том, какие тяжелые времена на дворе)


    Уже с самого начала становится ясно, что перед нами весьма нетривиальная картина, а авторство Гринуэя угадывается на раз-два-три. Лично я, если когда-нибудь придется проводить кастинг для своего фильма, попрошу воспроизвести вступительный монолог из «Дитя Макона». Это шедеврально.

    Сразу напрашивается похвала высокому профессионализму Саша Вьерни — один из моих любимых операторов наряду с Делли Колли и Нюквистом. Да и присутствие голландцев в съемочной группе — всегда хорошая примета. Актеры (из известных только Ормонд и Файнс) выкладываются, не щадя ни живота, ни прочих частей тела. Надеюсь, 200 человек насиловали Джулию не «взаправду». Хотя Гринуэй — это вам не Ходоровский…

    История ребенка весьма трагична. Сначала его использовала родная сестра (к тому же прикидывающаяся матерью), тряся монеты с горожан за благословения. А желающих получить благословение ангельского малыша оказалось совсем немало. Настолько немало, что местные церковники поняли, где настоящий профит, и отобрали ребенка у семьи. У них был железный аргумент: отец-то — Святой дух, а церковь — филиал Бога на Земле. Так что всё по закону!

    Фильм не так красочен, как некоторые другие работы Гринуэя, но как жанровый эксперимент он очень интересен. Стилистикой немного напоминает «Книги Просперо», но с еще большим уклоном в сторону театра (а в плане эстетики — в сторону симметрии).

    24 июля 2012 | 20:36

    Хоть раз кто-нибудь видел, как политик целует ребенка? Хоть раз задумывались, зачем это делают? Что хотят показать подобным знаком? Что политик любит детей? Настолько, что он может раз в год поцеловать одного в щечку? Скорее пародия. Зачем, тогда? К чему этот обряд? И главное, кто-нибудь задумывался, а нравится ли это ребенку? Спросил ли его кто-нибудь? Собственно, о том и фильм.

    XVII век. На экране — зрители. Среди них и богачи и простолюдины. И все наблюдают за театральной постановкой. Зрелище несет в себе то, что так нравится публике — кровь, насилие, секс, смерть, религия, мистика и высокопарные речи.

    Действие происходит в стране, наказанной голодом, нищетой и таинственной эпидемией бесплодия. И вот однажды, у старой и уродливой женщины рождается здоровый и красивый ребенок, которого тут же возводят в чудесное явление и сравнивают со Спасителем. И чтобы придать этому случаю еще больше святости, младенца забирает его же сестра и объявляет себя матерью, а зачатие — непорочным. Люди хотят заполучить хоть что-нибудь от чудесного ребенка, получить благословение и верят, что благодаря чудесному дитя снова обретут благополучие. Так оно и случается, массовое бесплодие отходит, а ребенок возводится в ранг народного святого.

    Фильм стал очень едкой социальной сатирой, направленной преимущественно на церковь, святость и кумиров. Сама церковь здесь ставит под сомнение факт непорочного зачатия, объявляя «мать» самозванкой, в чем вообще-то, и правы. Но не Чудо как-таковое волнует священников, а то обстоятельство, что чудо это принадлежит не им, а молодой женщине, по праву материнства несущую волю ребенка. Стоит церкви только заполучить мальчика, как тут же он становится орудием в руках «официальных» богослужителей. «Этот ребенок знак того, что Господь с нами!» — звучит теперь. Его культ доведен до абсурда — продают все, от прикосновений до мочи. За ребенком стоят дела взрослых, за чудесного мальчика говорят языки взрослых, его воля — воля сильных мира сего, а он — лишь оружие для привлечения воли народа, потому что народу приятно видеть невинного младенца, верить ему, умиляться. Но умиление это вовсе не доброе, ведь в конечном итоге эти люди готовы растащить его на кусочки в прямом смысле.

    Все таки получилась больше театральная постановка, чем фильм и режиссер четко обозначает это. Наигранные сцены, высокие диалоги, песни, символизм, игра света и тени, простые декорации… да даже присутствие в кадре зрителей в одежде семнадцатого века говорит об этом. Цель — показать, что это всего лишь театр, но именно он отражает реальное положение дел.

    Итог: впечатляющий фильм-пьеса никогда не растеряющий актуальности.

    13 апреля 2009 | 14:20

    Фильм Питера Гринуэя «Дитя Макона» — притча о театральном представлении XVII века, в свою очередь притчеобразно повествующем о рождении и недолгой, но прославленной жизни младенца в мире, пораженном бесплодием.

    Для Гринуэя, не только являющегося художником-классиком по образованию, но и всегда мыслящего себя именно художником, кино до сих пор не смогло выйти из второстепенного положения по отношению к литературе, живописи и театру. Возможно, где-то брехтианские, где-то попросту ироничные реверансы в сторону старших братьев кинематографа (классицистическое триединство хронотопа в «Отсчете утопленников», обрамляющий действие занавес в «Поваре, воре, его жене и ее любовнике») важны для эстетики Гринуэя потому, что это своего рода оправдательная речь гринуэевского кинематографа, сознающего свою подчиненность несоизмеримо более развитым искусствам. Кончено, роль театрального представления в художественном мире «Дитя Макона» не сводится к оправдательным реверансам.

    Театральное действо и его зрители подводят к двум главным проблемам, формулируемым Гринуэем в «Дитя Макона». В первую очередь, это проблема невинности и ее мифологизированной версии — святости. Начать необходимо с того, что и невинность (непорочность рождения ребенка) фальсифицирована, сыграна дочерью настоящей матери, опровергнувшей материнство последней в свою пользу по причине почти идеологического характера: у столь уродливой матери не мог родиться столь красивый ребенок, хотя красота дочери противоречит выдвигаемой аргументации. Невинность в «Дитя Макона» всегда эксплуатируема пороком, по преимуществу — алчностью и гордыней. Однако невинность, напомним, фальсифицированная не долго таится в иллюзорном страдательном положении: в сцене соблазнения псевдо-матерью сына священника непорочно рожденный ребенок призывает небесные силы убить мужчину, угрожающего невинности псевдо-матери. Из этого эпизода очевидно, что и ребенок целиком включен в порочный круг мира «Дитя Макона», ведь на его руках не только кровь человека, но и жизнеспособность обмана. Упомянутый эпизод показывает, что круговороту греха принадлежит и бог или какие-либо иные высшие силы мира «Дитя Макона».

    Проблема святости причудливым образом коренится в другой, более масштабной проблеме художественного мира «Дитя Макона» — это проблема зрителя и театрализации жизни. На первый взгляд, в фильме речь идет лишь об одном представлении — о будто бы барочном действе с невообразимыми сценическими пространствами и залом смешанной аудитории, где раек численно значительнее партера. Однако при внимательном рассмотрении все действие распадается на микро-представления, в совокупности которых главным движением становится смена ролей, напоминающая изменение агрегатных состояний «зритель»-«актер». Главные герои (псевдо-мать, ребенок, священник, его сын) меняют роли с различной частотностью, закрепленные роли присущи второстепенным персонажам (толпа аукциона), хотя и там возможны перестановки (особенно у трех женщин-служанок). Надо отметить, что трансформации «зритель»-«актер» существенно различаются по очевидности выражения. Легко обнаружимы границы состояний у принца, то прикидывающегося лишь заинтересованным наблюдателем, то вмешивающегося в действие, чтобы потом продолжить наблюдение (эпизод с 209-ю изнасилованиями). Очевидна границы состояния у ребенка, лишь единожды превращающегося в действующее лицо для призвания небесных сил.

    Наиболее сложно распознание границ у главной героини, псевдо-матери. В большинстве сцен активна именно она, периоды пассивного наблюдения связаны с моментами духовного беспокойства, которые в начале фильма непродолжительны (ожидание решения о материнстве, наблюдение сгнивающей матери). В продолжении фильма сцены наблюдения получают более сильную эмоциональную окраску и обретают более значимое повествовательное значение. Показательно, что экранная длительность сцен увеличивается поступательно, прямо пропорционально ей возрастает и экспрессия, композиционная функциональность эпизодов: от убийства сына священника через смерть ребенка к грехопадению-изнасилованию. Пассивные состояния наблюдателя есть реакции псевдо-матери на морально-психологическое потрясение.

    Теперь вернемся к сложной взаимосвязи двух главных проблем «Дитя Макона» — святости и театральности. Легкая вариативность состояний «зритель»-«актер» объясняет плачевную участь невинности в мире картины. Вариативность участия-наблюдения, отсутствие фиксированной, постоянной позиции по отношению к действию обуславливает нравственность героев. На примере главной героини очевидно, что состояния наблюдателя знаменуют моменты не только ее глубоких страданий, но и тяжелейшей вины: корыстное соблазнение сына священника, убийство ребенка и грехопадение-изнасилование. В последнем эпизоде псевдо-мать находится будто бы в страдательной позиции, но на самом деле претерпевает ровно то, чего ранее добивалась от сына священника. Невинность не способна сохранять самотождественность пока аксиологические системы людей, апеллирующих к ней, постоянно изменчивы, вариативны.

    Времена барокко подарили миру две знаменитые формулы, привнесенные Кальдероном и Шекспиром: «жизнь есть сон» и «весь мир — театр». В XX веке эти конструкции получили свое, порой противоречащее изначальному осмысление. Завершая размышление о «Дитя Макона» многоточием и соглашаясь с Ги Дебором в том, что «критика спектакля является первым условием для всякой критики», остается добавить: первый вывод такой критики должен касаться интеллектуально-нравственной стороны вопроса.

    1 апреля 2013 | 01:10

    Смотрела этот фильм, когда мне было около 12 лет; тогда он произвел на меня странные впечатления, хотя суть была понятна и увлекательна. Незнала я тогда что это фильм мастера Гринуэя, и воспринимала его чистым детским ощущением.

    В моей памяти остались и шокирующие дикие моменты, которые до сих пор иногда всплывают у меня в мозгу… и в какой-то степени сформировали моё глубинное восприятие реальности.

    12 марта 2007 | 08:14

    В городе Маконе женщина с обезображенным лицом родила здорового и красивого ребёнка. Жители восприняли это как чудо, и по городу поползли слухи, что настоящая мать — не она. Этим воспользовалась её дочь-девственница, которая объявила, что именно она является настоящей матерью ребёнка, рождённого в результате непорочного зачатия. Новорожденному начинают поклоняться, но тут в события вмешивается разгневанные священнослужители. Однако жадность и самоуверенность юной самозванки приводят к трагедии…

    Через два года после «Книг Просперо», в немалой степени обостривших отношения Гринуэя с критикой, он представил на суд Каннского жюри своё новое творение, вызвавшее у киноэлиты уже нечто среднее между равнодушием и полным безразличием. Кроваво-мелодраматическая трагедия «Дитя Макона» в который раз переносит зрителя в излюбленный режиссёром ХVII век и неожиданным образом соединяет холодную эстетизированную жестокость с до того несвойственным Гринуэю декламационным пафосом.

    Этическая ангажированность вчера ещё отстраненного циника оказалась направлена против католических ритуалов, а в более широком понимании — против грехов цивилизации. В отличие от «Повара, вора…» этот фильм ещё в большей степени стилизован под театр, отсылая особо продвинутую публику к композициям Веронезе. Вместе с тем данное творение заметно отличается тяжеловесностью панорам и докучающей статикой кадров. А присущая последним картинам Гринуэя барочная пышность начинает всё ощутимее выпадать в осадок.

    Повторив в каком-то смысле эволюцию Феллини, создававшего в последних работах абсолютно искусственные миры — запертые в дорогие декорации микрокосмы, Гринуэй начал откровенно пренебрегать кинематографией, всецело сосредоточившись на театральной условности и композиционно-изобразительном решении. Как всегда неоценимую помощь оказали ему два голландских художника-декоратора — Бен ван Ос и Ян Роэлфс, художник по костюмам Дин ван Стратен и оператор Саша Вьерни.

    Доминанта красного цвета в интерьерах и одеждах приумножается обилием жестоких кровавых аттракционов, в том числе даже таким непереносимым как расчленение дитя. Оно не иначе как символизирует полный упадок города Макона, обитатели которого начали использовать добродетель в корыстных целях и не поделили в итоге приобретенную славу.

    Поведанная Гринуэем история недвусмысленно отсылает к героям и мотивам библейских сюжетов, провокационно обыгрывая устоявшиеся мифологемы. В этом смысле «Дитя Макона» можно считать, если не самым богохульным, то, по меньшей мере, самым антиклерикальным творением постбунюэлевского периода. И только лишь вследствие утраты церковью былого влияния картина избежала обвинений во всех смертных грехах.

    7 августа 2012 | 21:03

    С тех пор как небезызвестным драматургом был провозглашен тезис о родстве театра и реальной жизни, утекло много воды, и мир еще больше стал похож на шоу, фабрику грез, аттракцион образов, диковинный агрегат, торгующий имиджами-брендами, — невинностью, красотой, святостью, женственность, мужественность. … Сама идея фильма пришла к Питеру Гринуэйю, когда он увидел в журнале Elle фотосессию Оливеро Тоскани для «Benneton», с маленькой девочкой, держащей куклу и похожей на традиционные изображения Девы Марии. Но Гринуэй для исследования культурных мифов нашего, переполненного истеблишментом, пропагандой и рекламой чего бы то не было времени, решил повернуть зрителя к их истокам и перенес время действия «Дитя Макона» в тот самый свой любимый XVII в., а местом разворачивающейся мистерии сделал католический храм, одновременно служащий подмостками театра. Ведь манипуляции с сознанием — это один и тот же вирус, повторяющийся в разных телах и возвращающийся с вариациями.

    Представление, как и положено представлению, открывается бархатным занавесом, за которым начинается гибнущий, зловонный мир, упивающийся своим гниением. Тусклые залы храма-балагана, в золоте и драпировках, со скрытыми источниками света — идеальные театральные пространства, замкнутые и самодостаточные. И зритель фильма видит зрителей театра, наблюдающих главное чудо на Земле — рождение ребенка.

    Верный себе, Гринуэй разложил все по полочкам — вот жизнь, а вот спектакль, и смотрите, мол, не перепутайте. А путать и не верить своим глазам придется часто: чудо-ребенка будут подменять куклой, уродливую мать святого — прекрасной самозванкой, живых людей — трупами, любовь — расчетом, а юную девственницу, саму жизнь, — образом смерти с косой. Бедных маленьких человечков будут опять разводить все кому не лень — и небесные, и сугубо земные силы. Ложный миракль обретет истинную чудодейственную, но губительную мощь, а актеры до того войдут в роль и так заиграются под конец, что устроят жуткую кровавую баню. И даже небеса, на которые так надеялись герои, окажутся намалеванными на заднике ветхого театра, и прогнившие веревки не выдержат тяжести души актера, изображающего взмывающего ангела. Всем ведь хочется главную роль, и чтобы им поаплодировали под занавес? Так получите свои 15 минут славы, в соответствии с выданной ролью. А то, что обещанных аплодисментов и музыки вы можете уже не услышать, что ж — такова жизнь или пьеса. Кто теперь разберет? Show must go on, как говорится. Большинство, вон вообще умирает в тишине и безвестности…

    Вот какой зачин у самой мрачной и метафорической из всех снятых Гринуэйем гиньольных сказочек. Как обычно, используя барочные противопоставления света и тени, эроса и танатоса, бесплодия и плодовитости, мужского и женского, он укладывает живые души в уютные гробики сухих схем и каталогов реальности. Но на традиционные упреки в сгущении темных красок и беспросветности можно ответить тем, что режиссер «проповедует на кровях» не всерьез, а со свойственной ему хоть и злой, но иронией и сарказмом. Один из героев «Дитя Макона» — похожий на великовозрастного ребенка принц, не из жестокости, а из чистого любопытства являющийся катализатором всех трагедий фильма, — сатира на современного зрителя, капризного, разборчивого, помешанного на action, жаждущего хлеба и зрелищ, и упрямо желающего поверить в объемное чудо на плоском экране.

    А Гринуэй с тонким, чернейшим английским юмором и занудством, возможности поверить в «чудо» лишает, постоянно щелкая рубильником, как когда в кинозале неожиданно включают свет, раздавливая последние иллюзии, мол «это всего лишь пьеса с музыкой». Mass media, Голливуд, реклама, все общественные, религиозные и политические институты призывают просто верить, а «Дитя Маконы» предлагает засомневаться и отключится от этого потока грез — поискать свет и надежду в себе. Если не находится — значит все и правда мрачно и беспросветно…

    10 из 10

    8 июля 2008 | 19:14

    Заголовок: Текст: