Красота горит во мне
Многие картины Марка Шагала, вернее, миры, в них заключенные, плывут или летят, навевая строчки Макса Волошина: «И мир, как море пред зарею, / И я иду по лону вод, / И подо мной и надо мною / Трепещет звездный небосвод». Пешком по просторам Вселенной. Аки посуху. Понимаю, что не все согласятся с возможностью столь глобальных – библейского масштаба – сопоставлений, но все же скажу, что Шагал в фильме Александра Митты не совсем человек. Он существо высшего порядка, усовершенствованная личность, личный «князь Христос» режиссера, чей выбор между документом (дословной правотой биографии) и внутренней художественной правдой предельно ясен. Шагал для Митты не просто художник, но высший тип - Мечтатель, Поэт с большой буквы. Он смог свершить чудо - жить в кровожадное время, не унижаясь, не унижая, не пачкаясь в грязи и крови. В фильме заметен культ творческой личности, признание ее роли в истории, в создании самых святых ценностей человечества. Творчество и чистота художника воскрешают мертвых, разрушают стены, ломают границы пространства и времени, он переполнен свободой верить, любить, прощать. Именно такой свободы, такой революции ищет Марк.
Шагала совсем не прельщает власть над толпой. Управлять миром, страной, умами и душами – это стезя Казимира Малевича. Думаю, Малевич Митты с удовольствием подписался бы под словами Великого инквизитора в «Братьях Карамазовых» о харизматической личности, которая распоряжается массами с помощью трех ключей – «чуда, тайны и авторитета», он бы повторил за Гумилевым, что истинный художник должен обладать «единственностью, всемогуществом, совершенством». По Митте же, истинный художник – не тот, кто всемогущ и властен, а тот, кто способен на предельный внутренний подъем (эйфорию и даже аффект радости), а через него - на максимальную отдачу жизненной энергии, света воспламененного сердца. В этом деянии нет ничего от желания покорять, владеть, править (Шагал ни у кого никогда не крал ни дел, ни школ, ни учеников, ни должностей). «Марк Захарыч любви учит».
Шагал часто на своих полотнах предстает в гротескно-шутливой маске. Вот и в фильме в нем нет никакого величия, никакой основательности, солидности. Добрый ребенок, клоун с ангельскими крыльями, он не «председатель всего пространства», он его скромный и мирный насельник. Настолько скромный, что источает свет. В его жизни преобладают приятие и смирение. Когда смотришь, как Марк реагирует на все тяготы своей эпохи (например, те же репрессии, разгул ВЧК, аресты, расстрелы), приходят на ум слова монаха-подвижника аввы Форста: «Если Богу угодно, чтобы я жил, то он знает, как это устроить. А если ему неугодно, то для чего мне и жить».
Можно ли жить и словно не замечать «слизи, грязи и копоти мира»? Если у каждого творца, как считал Гумилев, есть свой подвиг, подвиг Шагала, наверное, не в парадоксальности стиля, не в остро новых идеях живописного языка, а именно в этом. В том, что он мог так жить!
Язык фильма Митты условен, как сказка, и как она, - за гранью рациональных трактовок, логических схем, фактуальности, документальности и т.п. Логики нет ни у красоты, ни у добра, ни у истины, ни у чуда. Шагал рисовал ангелов небес, а его отец торговал селедкой. Во время адова пекла пожара родился бездыханный ребенок, но он задышал, потому что мир был одновременно ярок, ужасен и красив («И с тех пор красота горит во мне»). И это зарево красоты стало нимбом его дарования. Ужаса и пекла в свете его он словно не замечал. Марк прожил с этим нимбом почти 100 лет. Ребенок-Мафусаил. И всегда рисовал рай похожий на Витебск, где место хватало всем: и библейским пророкам, и какающим дядькам у забора (картина «Над городом»). Знаете, когда он создавал свое самое светлое, лиричное и личное полотно «Над городом», которое висит в Третьяковке? В кровавом пекле – в 1914-1918 гг. Яков Бёме писал: «Ангел, будучи посреди ада, пребывает в раю и не видит ада» («Ангел посреди Ада находится в Раю»). В этом раю - Марк и Белла. Два ангела над тихим маленьким Витебском, в бесконечных просторах Вселенной, в родном чреве неба. Новорожденные и чистые, как их любовь. Для Шагала ада, видимо, и впрямь нет…
Есть невинная память детства, мечты о светлом будущем, романтика и гротеск бытия, разноцветные игрушечные домики, парное молоко жизни, наливные яблоки с Древа познания Добра. Антипод Марка в фильме – «пленный ангел в дьявольской личине» - бывший поэт Наум. Два человека – два мира. В одном торжествуют бессмыслица, жестокость, страдание, в другом – вера, надежда, любовь. Политика стирает личность, творчество умножает ее. Революция Шагала и есть творчество, его искусство - обновление ума и сердца, такое, когда «оазисы счастья будут повсюду».
Весь фильм Митты, как Икос в Акафисте, держится на слове «Радуйся». Весь он словно молитва. Не богу искусства, а человеческому сердцу, которое его создает, и тем утепляет весь мир, наполняя его дыханием Вечности. В фильме Шагал всегда улыбается (не могу не процитировать Акафист: «Радуйся, светом радости души ободряющий»). Мир – радость, а не боль. Творчество – тоже. Мы так привыкли к обратному, что многие после премьеры фильма «Шагал – Малевич» заподозрили Митту в сказкосочинительстве. Так ведь и Шагал сочинил немало. Вот эти стихи, например:
Где любовь моя, где греза моя, где моя радость всей жизни — до последнего мига?
На каждом шагу я вижу тебя. Во все мои годы я вижу тебя. В скорби я вижу тебя и в великой нужде моей…
14.7 тыс , ...