всё о любом фильме:

Рай: Вера

Paradies: Glaube
год
страна
слоган-
режиссерУльрих Зайдль
сценарийУльрих Зайдль, Вероника Франц
продюсерУльрих Зайдль, Михаэль Андре, Филипп Бобер, ...
операторЭдвард Лахман, Вольфганг Талер
композитор-
художникАндреас Донхаузер, Ренате Мартин, Таня Хауснер
монтажКристоф Шертенлайб
жанр драма, ... слова
сборы в США
сборы в России
зрители
Германия  37.4 тыс.,    Австрия  6.7 тыс.,    Нидерланды  6.2 тыс., ...
премьера (мир)
премьера (РФ)
релиз на DVD
возраст
зрителям, достигшим 18 лет
время115 мин. / 01:55
Номинации (1):
Анна-Мария, по профессии рентгенотехник, уверена, что рай — там, где Иисус. Она посвящает весь свой отпуск миссионерской работе, чтобы Австрию можно было вернуть на путь добродетели. Ежедневно она совершает паломничество по Вене,: ходит от дома к дому с полуметровой статуей девы Марии. В один прекрасный день после многих лет отсутствия домой возвращается ее муж, мусульманин из Египта, прикованный к инвалидному креслу.
Рейтинг фильма
IMDb: 6.80 (2635)
ожидание: 93% (232)
Рейтинг кинокритиков
в мире
71%
25 + 10 = 35
6.4
в России
100%
22 + 0 = 22
о рейтинге критиков

Послать ссылку на email или через персональное сообщение

    * КиноПоиск не сохраняет в базе данных e-mail адреса, вводимые в этом окне, и не собирается использовать их для каких-либо посторонних целей
    Знаете похожие фильмы? Порекомендуйте их...
    Порекомендуйте фильмы, похожие на «»
    по жанру, сюжету, создателям и т.д.
    *внимание! система не позволяет рекомендовать к фильму сиквелы / приквелы — не пытайтесь их искать
    Отзывы и рецензии зрителей rss-подписка
    • Добавить рецензию...
    • Обсудить на форуме >
    • Опросы пользователей >
    • 2674 поста в Блогосфере>

    ещё случайные

    Возможно, что прочитав название рецензии, кто-то приготовится увидеть здесь психологические или психопатологические разборы фильма. Хочу сразу отметить, что этого не будет. Словам «замещение» и «вытеснение» я придаю скорее физический смысл. То есть случай, когда одна вещь вытесняет из пространства другую и потом становится на её место. В фильме Зайдля вытесняется главная героиня, которая, по-моему, вполне может ассоциироваться с Европой. Замещается же, в душе героини, одна любовь другой. Любовь к мужу, любовью к Иисусу (а совсем не к Богу, тем более к абстрактному Богу).

    Но для начала — стоит уделить несколько слов всей трилогии, «Вера» из которых, на мой взгляд, самая сильная, четкая и выверенная часть. Очевидно, что для Зайдля главными в фильмах являются героини. Не окружающая обстановка и не способ подачи материал. Хотя последний — узнаваемый и фирменный стиль режиссера. Холодная, отстранённая, лишенная динамичности и крупных планов визуальная сторона фильма — не форма, которой необходимо слепо следовать, а способ более тонко или даже — точно рассказать зрителю о героинях. А объединяет их — полное отсутствие рефлексии и если огрублять их можно назвать социальными автоматами. Это, конечно, снимает с героинь большую часть ответственности и переносит её либо на зрителя, либо куда-то в пространство, так как Зайдль лишь фиксирует, что совсем не умаляет его заслуг как художника (смотришь и осознаешь — «да это же игровое кино!»). И пусть это будет общим местом, но трилогия Зайдля выступает как некий приговор современной Европе. Которая ищет веру, надежду и любовь в сексе. Рай телесных наслаждений и наказаний, который никому не приносит спасения и счастья.

    Но вернемся к «Вере». В фильме очень важен сюжет, то есть порядок событий (некоторые из которых остались за кадром). Режиссер очень скупо, но в тоже время ярко дает нам представление о том, что же произошло и происходит. Жила себе некая Анна-Мария с мужем мусульманином, стирала ему трусы с носками, удовлетворяла в постели, делал рентген в лаборатории, в общем-то жила неплохо. Только муж выпивал. А потом он куда-то уехал от любимой жены. Прошло два года и… начинается фильм Зайдля. Все это не мои домыслы, так как каждый приведенный факт можно почерпнуть из фильма.

    За два года Анна-Мария почему-то стала ярой католичкой и борцом со своим телом. Отпуск она тратит на молитвы и проповеди для эмигрантов и других заблудших душ. Из своего двухэтажного белоснежного дома, она ходит в трущобы и захламленные квартиры, чтобы молиться статуе девы Марии. Потом неожиданно возвращается полупарализованный муж, который не хочет понять новое увлечение жены (Хочу отметить виртуозно сделанные диалоги «неслышания» друг друга). Муж требует физической близости, а затем следует знаменитая сцена сексуального действа Анны-Марии и распятия. Череда событий восстановлена и она важна, так как давайте не забывать, что на экране не люди, а социальные автоматы.

    Отдельно остановлюсь на последней сцене, которая, как в любом хорошем фильме, — самая важная и раскрывающая суть. Увидев её, мне стал понятен весь фильм целиком. Итак: героиня говорит с распятием (и ждет ответа), героиня ругает распятие, плюет на распятие, бьет его, плачет, а потом нежно обнимает.

    Если это не сцена про двух (один из которых слишком молчалив) влюбленных, в самом простом и бытовом смысле этого слова, то видимо я ничего не знаю про отношения. По крайней мере в моей жизни такие сцены бывали.

    Вот и выходит, что этот фильм вовсе не о вере и тем более не о Боге. Так и хочется написать — о любви, но это будет преувеличением. Он просто о замещении. Когда любовь (все же буду использовать это слово), в том числе и физическая, к мужу, просто заместилась любовь к Иисусу. Иисусу как к мужчине, а не как к абстракции, спасителю или чему бы то ни было. Мне очевидно, что данное чувство не может является верой, так что выходит эта картина о том, что верой НЕ является. Проецируя данную логику на всю трилогию: «Рай:Любовь» — о том, что не является любовь, а вот про «Рай: Надежда» — подобного сказать не могу (разбор этого фильма не входит в задачи рецензии).

    Сложно сказать требует ли вера осознанности, видимо требует лишь в том смысле, что ты должен понимать, что веришь. То есть её нужно просто отличать от всего другого. Анна-Мария не отличает, значит веры у неё нет. Зайдль оставляет за рамками фильма возможность настоящей веры, но констатирует её отсутствие внутри него.

    С замещением разобрались, теперь приступим к вытеснению. Муж мусульманин, который все свободнее и свободнее ведет себя в доме. Он скидывает на пол распятия, убирает в комод иконы, бьет и пытается насиловать жену. Хочет преобладать не только физически (с чем у него проблемы), но и морально. С удивительной точностью Зайдль из стерильного дома Анны-Марии делает гнездо неудавшегося брака. И все благодаря мелочам: чуть сдвинутое кресло, небрежно откинутое одеяло и возможно даже пыль на ковре. Быт часто незаметен и в тоже время — всеобъемлющ. Так постепенно быт «приезжих» проникает, а потом и вытесняет собой быт «местных». Физически в фильме также происходит вытеснение — Анна-Мария из своей спальни перемещаться в молельную комнату, поближе к любимому мужчине, дом же все больше оказывается под властью мужа.

    В какой-то момент просмотра мне показалась, что главной задачей фильма было раскрытие именно этой проблемы. Без толерантности, напускной жалости и мультикультуризма, но при этом не скатываясь в глупую критику и поверхностные рассуждения. Получилось шире: о постепенном замещении одних социальных автоматов другими. Просто приезжие более активны, европейцы же все пытаются найти какие-то абстракции, там где их быть не может. Одно тело побеждает другое.

    Зайдль не пессимист, хотя на месте антиевропейских идеологов, — я бы взял его на вооружение. К сожалению, при таком подходе исчезнуть все тонкости. Потому что, в конечном итоге режиссер жалеет своих героев, он полностью понимает их и хочет, чтобы и они поняли себя. Ведь издеваться и ненавидеть слабых и неосознающих могут лишь такие же слабые и неосознающие.

    Трилогия Зайдля начинается (Рай:Любовь) со сцены, где больные слабоумием или чем-то похожим люди катаются на аттракционе сталкивающихся машинок. По-моему это образ того, как автор видит современным мир. Идиотов нельзя ругать за то, что они идиоты, но при этом жалеть их никто не запрещает.

    9 из 10

    16 августа 2016 | 20:01

    Дикие картины встают пред очами ещё не ко всему (и даже ко всему) привыкшего зрителя: набожная женщина перед распятием оголяет свой торс греческой скульптуры, дабы плетью по собственному телу умерщвлять присущую здоровому телу похоть. Пожилой араб пытается изнасиловать нашу воздержанку, а бездействующие ноги не умаляют его настойчивости. Неподалёку от полуночного магазина «24» в парке расположилась группа отдыхающих, которые предаются оргии с фальшивой самозабвенностью школьников. Режиссёр Зайдль создаёт картину добропорядочной бюргерской жизни, а потом задорно кидает в глаза не ожидавшему зрителю «гадости и мерзости», а также тут и там спокойно демонстрирует неприкрытые части женского тела «как будто так и надо». На всё это тупо взирает с распятия деревянная фигурка. Кого тут спасать-то? Это второй Рай герра Зайдля — Вера.

    Очередная часть «райской» трилогии Зайдля представляет собой очевидный и просто вычисляемый парад символических олицетворений. Несмотря на подчёркнутую индивидуально-личность истории с минимумом декораций уровень рассмотрения взят глобальный и череда бытовых сцен из жизни простой австрийки представляет собой ряд широких обобщений в простых олицетворениях. И каждое деяние и персонажей и каждая сцена исполнена смысла, словно прочитана из библейского Нового Завета. Все нити из каждого символа ведут в свой Апокалипсис — личное представление автора о вечной теме заката Европы.

    В чём же действительно по взгляду Ульриха Зайдля видно это предчувствие гибели европейской цивилизации? Итак, у нас два мира. По эту сторону свихнувшаяся два года назад заэкранного времени героиня, ударившаяся в религию и возлюбившая вместо земных мужчин Иисуса. Живёт она в большом доме, который превращает в обитель поста, молитвы и умерщвления своей неумерщвляемой плоти. По ту — но почти что по эту — имеем живых здравомыслящих (и что немаловажно) голодных эмигрантов из «чёрных» стран. Пока белые арийцы /бесятся с жиру/ в бесконечной глубине своей культуры /ходят под себя/ поедают самое себя и истончаются до полной прозрачности, тёмные иноземцы знают, зачем они в Европе и готовы быть свежей кровью и плотью новообретённой земли.

    По абсолютно точно выставленной иронии автор не любит ни тех, ни других. Однако всегда на стороне первых, поскольку ему не выбирать. Поэтому первые, несмотря на недюжинные недостатки, либо красивы, либо умны и симпатичны как личности. И поэтому вторые либо некрасивы, либо ущербны. Хотя их способность к жизни пленяет. Жалость соседствует с воодушевлением.

    Варварская дикость хороша лишь своей естественностью. За её пределами она отталкивающа. Потерявшие живой путь сыны и дщери Европы ищут спасение, которое всегда было под носом. Надо бить в набат.

    Но как же наш символический ряд? Руки чешутся поупражняться в расшифровке. Главная героиня одновременно привлекательна и отталкивающа тем, что в плотском желании возлежит с распятием или терзает не прекращающую алкать плоть, демонстрируя нам болтающуюся зрелую грудь. Это душа Европы, сжавшаяся в пульсирующее отрицание земного, но при этом не избавившаяся от земных оков. При всём брезгливом к ней отношении её объемлет всеобщая жалость, перетекающая от режиссёра к зрителю. Поскольку мы видели в кадре и целую группу подобных героине столь же жалких полубезумных существ. В великой /несбыточной/ цели — возродить церковь в традициях рыцарских орденов. Разум негодует.

    Великой цели соответствуют дурацкие хождения по мукам. От помешанного миссионерства по эмигрантским комнатушкам со статуей девы Марии в руках к плоти чужой до добровольной каждодневной епитимьи против плоти своей. Нет больше пламени зажигать сердца, да и сердца уже не те. Наша невеста Христова погрязает в дурацких ритуалах и смешных правилах, вытесняя из своей среды обитания всякое проявление жизни (даже кота запирает в подвале, «ибо нечего»). В то время как снаружи идёт «пир во время чумы», а домой ломится когда-то возлюбленный муслим уже с парализованными ногами, вознамерившийся искать новой жизни. Устав добиться взаимности, в порыве гнева пополам с вдохновением осознания он срывает иконы и распятия (сказывается исламская сущность), несёт кота в жилые покои, но вопреки его жажде жизни он и коту противен.

    Несмотря на явное душевное нездоровье героини, её побаиваются и уважают. Живых и дышащих понаехавших, кажется, стремится вытеснить сама европейская земля, их отторгают даже стены их комнатушек.

    В конце концов, эта история об отчаявшейся и ушедшей в старую сказку душе, которая решила, пропадая сама, спасать и насаждать, в то время как её путь спасения утратил всякий смысл. Нам жаль её, мятущуюся среди шокирующих ликов хохочущего её в лицо времени. Впрочем, не всё для неё потеряно — столкновение с демоном/шайтаном/-искусителем из чужой земли, хотя и сильным, но на ватных ногах должно отрезвить затуманенный обманчивым двояковыпуклым религиозным вздором разум — она вновь оправится.

    Так и родина режиссёра Зайдля должна встряхнуться, очнуться от своих сказочных снов и взглянуть на вещи трезво. Для этого лишь нужно не терять способности мыслить критически. И не нужны никакие ни новые крестоносцы, ни тем более черновыйные эмигранты. Сами с усами.

    19 июля 2013 | 18:39

    Анна-Мария, истинная арийка, преданная Иисусу Христу, пытается сделать Австрию снова католической страной, но в решающий момент на ее голову из глубин Африки сваливается ее муж — правоверный магометанин и инвалид Наб

    Заставь австрийца Богу молиться, он полмира расшибет.

    Если безусловным чемпионом Европы по кинематографу является неотрицатель Холокоста Ларс фон Триер, то за серебряную и бронзовую медали между собой много лет борются два австрияка, два криптофашиста: Михаэль Ханеке и Ульрих Зайдль.

    «Рай: Вера» — является второй частью кинотрилогии «Любовь», «Вера», «Надежда». В каждой из частей в главной роли — фрау. Каждая фрау пытается обрести счастие, руководимая собственным о нем гештальтом.

    В «Любви» фрау Тереза ищет блаженство через половую любовь, в «Вере» — ее сестра, фрау Анна-Мария, — в Католицизме головного мозга, в «Надежде» дочь Терезы — фройлян Мелани — в ЗОЖ. Каждая из трех австриячек марширует к счастью с упрямством, достойным рейхсляйтера Третьего рейха Генриха Гиммлера. Результат вскоре дает о себе знать.

    У Терезы, помимо всех прочих радостей жизни, имеется еще и муж — человек с ограниченными возможностями и ваххабит Набиль. Набиль ползает по квартире, истребляет кресты, разбрасывает носки, и пытается сделать воцерковленной жене «ассалямалейкум». Сжечь его в газенвагене Анне-Марии не позволяет европейская толерантность и булла Понтифика.

    Отчего этот печальный пароксизм, который мы здесь наблюдаем? Все дело в том, что католическая вера — безблагодатна. То ли дело Православие, в котором можно быть одновременно игуменом, ахтунгом и КМС по дзюдо.

    Так помолимся же за рабу Божью Анну-Марию Господу нашему Иисусу Христу, с которым Отцу вместе со Святым Духом — слава, держава, честь, ныне и присно и во веки веков. Аминь.

    7 из 10

    6 ноября 2016 | 16:44

    Иисус как любовник

    Время от времени, сейчас, правда, всё реже и реже, на пороге моей квартиры появляются незваные гости — представители какой-нибудь конфессии, например, адвентисты седьмого дня или свидетели Иеговы. Мои диалоги с ними обычно длятся недолго: высказав и выслушав приглашения на встречу, мы наигранно вежливо расстаёмся с взаимным чувством выполненного долга. И, слава Богу, что до сих пор в мою дверь не звонила Анна-Мария…

    Венский рентгенолог Анна-Мария берёт очередной отпуск, и вместо того, чтобы поехать куда-нибудь отдохнуть (как сестра, например, отправившаяся в прошлом фильме Зайдля «Рай: любовь» в Кению на поиски свободной любви), принимается активно заниматься миссионерской деятельностью — пропагандой в австрийской столице католицизма. Она разносит по квартирам статуэтки девы Марии, пытаясь обратить своих малосознательных соплеменников в спасительную веру.

    А вернувшись домой, истово молится и передвигается по своей большой и ухоженной квартире исключительно на коленях, хлещет себя плетьми и безвозмездно предоставляет своё жилье для сходок таких же адептов-христиан. Как добропорядочная католичка она идёт навстречу подруге, временно оставляя у себя чужого кота, которого размещает, однако, в тёмном подвале. Но когда из Египта неожиданно возвращается прикованный к инвалидной коляске муж-мусульманин, её религиозность подвергается куда более серьёзному испытанию.

    Межконфессионные разборки Анны-Марии с мужем быстро перерастают в обоюдные оскорбления, затем во взаимные пакости и завершаются рукоприкладством и неуклюжей борьбой двух пожилых людей, которые барахтаются на полу как обиженные дети, пытающиеся силой склонить друг друга на свою сторону. Супружеская возня переплетенных в замысловатой камасутре тел, не любви, а агрессии — вот квинтэссенция деградировавших семейных отношений по-Зайдлю. «Запертые чувства» — так может именоваться ключевая тема этого режиссёра, к которой он, так или иначе, обращается в каждой своей работе.

    На сегодняшний день он едва ли не лучше всех научился извлекать её содержимое на поверхность из-под покрытой льдом отчуждения жизни австрийских бюргеров. Надо заметить, что пребывание в венской столице никому тут особой радости не приносит. Однажды, во время очередного позднего возвращения домой, Анна-Мария слышит странные стоны, доносящиеся из кустов. Набравшись смелости и заглянув за ближайшую ёлку, она видит там что-то вроде «ретрита свингеров на природе». Как завороженная глазеет она на свальный грех, не в состоянии сделать выбор: то ли присоединиться к приверженцам группового секса, то ли осенить их крестным знаменьем.

    «Ослиные уши» бывшего режиссёра-документалиста торчат тут в каждом кадре, придавая фильму ту редкостную натуральность, которую обычно в игровом кино днём с огнём не отыщешь. Вот Анна-Мария пытается направить на путь истинный придурковатого местного Плюшкина, под потолок забившего свою квартиру ненужными вещами, вот стремится приобщить к истинной вере спившуюся русскую эмигрантку. А вот муж Анны-Марии пытается утихомирить дико рычащего кота, который выдаёт столь непереносимые для уха «рулады», что начинаешь не на шутку переживать не только за здоровье животного, но и за исполнителя роли супруга.

    Главные героини зайдлевской трилогии о рае, фрустрированные моральными предписаниями, своим телесным несовершенством, а также дефицитом внимания и нежности, переживают серьёзный кризис в отношениях с мужчинами. Каждая пытается избавиться от одиночества, доходя в своих поисках либо до полного краха, либо останавливаясь на полпути к нему. Измученная отсутствием мужниных ласк, но разогретая молитвенными признаниями в любви к Господу, Анна-Мария однажды снимает распятье со стены и затаскивает под одеяло.

    Таким рискованным кадром Зайдль демонстрирует одно из крайних проявлений эскапизма, основанного на слепой религиозной вере, доведенной до сексуального экстаза. И это в то время, когда лежащий в другой комнате муж перед тем уже долгое время безуспешно пытается добиться от неё хоть какого-то внимания. Распятье, используемое как дилдо — последний гвоздь, вбитый в крышку гроба традиционной религии, часто обретающей форму помешательства. Похоже на то, что один из «форматов» христианства под названием «католицизм» не выдержал испытания временем, или, по крайней мере, для многих перестал быть воодушевляющим духовным ресурсом.

    Классические религии, некогда узурпировавшие связь с Богом, и объявившие себя единственными и неповторимыми посредниками между земными страждущими и небесной канцелярией, рано или поздно должны были либо умерить имперские амбиции, либо рухнуть под тяжестью взятых на себя обязательств. Может быть, поэтому, Австрия, показанная в фильме, это страна явно преобладающего атеизма.

    6 августа 2013 | 10:20

    Вследствие семейных обстоятельств немолодая женщина заделывается пуританкой и посвящает свою жизнь Сыну Божьему. Теперь в её повседневный рацион включены: воздержание, миссионерство, самоистязание за грехи свои и грехи планетарного масштаба и, разумеется, встречи с собратьями по разуму и коллективные молитвы. Увы, эта идиллия рушится, когда в её размеренную жизнь внезапно возвращается супруг в инвалидном кресле, который мало того, что исповедует ислам, так еще и усиленно требует от жены исполнения супружеского долга. Впрочем, вскоре до мужчины доходит весь смысл фразы «но я другому отдана и буду век ему верна», ведь свою любовь и внимание женщина обещала Иисусу Христу.

    «Вера» является второй и ключевой картиной триптиха австрийца Уильриха Зайдля. Его прославленная трилогия под общим названием «Рай» повествует о трех разношерстных европейках, ищущих свой личный эдем в подлунном мире. Наверное, из всех трех картин именно «Веру» можно назвать по-настоящему злободневной. Это очень противоречивое и невероятно интимное кино, смотреть которое — это все равно что подглядывать за соседями. Любопытное занятие, во время которого иногда становится как-то неловко. Впрочем, не все тут сводится к выяснению отношений между супругами. Изрядное количество экранного времени уделено теме религиозного фанатизма.

    Религиозная одержимость по Зайдлю — это тщательное прикрытие и в то же время старательное, но безуспешное подавление желания. Примечательна сцена, в которой Анна-Мария прогуливается по вечернему парку и замечает группу людей, самозабвенно предающихся плотским утехам. Женщина не сразу убегает: сначала она замирает и, прикрывшись религиозной атрибутикой, наблюдает за неистовой оргией. Придя домой, она начинает яростно оттирать свое тело мочалкой, как бы пытаясь отмыться от увиденного, а затем, расположившись на постели, женщина осторожно берет портрет Христа и признается ему в любви. Символична шокирующая сцена, в которой Анна-Мария снимает распятие со стены и совершает акт самоудовлетворения, как бы проецируя свое желание на крест. Неслучайно на постере к фильму она изображена полуобнаженной: как бы женщина не строила из себя недотрогу, а либидо подавить она не в силах.

    Интересна не только её борьба с собственной неудовлетворенностью, но и её стремление навязать другим свое видение картины мира. Тут она берет на себя роль так называемого «спасателя», но проблема в том, что её об этом никто не просил. Женщина пытается «спасти» непросвещенных, но она не понимает, что и без её проповедей и полуметровой статуи Девы Марии эти заблудшие души прекрасно живут и здравствуют. Примечательно, что своего незваного благоверного она даже и не пытается как-то поменять (видимо, в её глазах он совершенно безнадежен). Анна-Мария старательно игнорирует случайное общение с ним, в то время как он пытается склонить её к интимным отношениям. В результате такой несогласованности на пол летят кресты, флажки и портрет Папы Римского, а женщина в конечном итоге берет хлыст и с яростью бьет по распятию Христа, упрекая его в своих проблемах. Удобный метод, которым люди успешно пользуются вот уже пару тысяч лет.

    17 ноября 2013 | 20:24

    Первая же сцена — самая сильная и воодушевляющая (во всяком случае, так кажется вначале), но далее, когда на экране появляется целая команда австрийских миссионеров, становится гораздо интересней. И, чёрт возьми, смешней. Постер провокативен по умолчанию. Последнее пристанище хорошего человека — католическая церковь. Последнее искушение правоверной христианки — Иисус. Частный дом на окраине города, превращённый в своеобразный монастырь. Гениально и прихотливо выстроенные минималистские мизансцены аккуратно раскиданы по всему хронометражу: так молитва участников «Легиона Сердца Иисуса» снята так, что все участники действия смотрят прямо в камеру, следующий кадр — и вместо камеры зритель видит — ту самую полуметровую статуэтку Девы Марии (экая авторская дерзость, сделать камеру всевидящим оком, а между божественным и зрительским созерцанием поставить знак равенства!), с которой Анна Мария (да-да, главная героиня) катается с проповедями по всей Вене, не брезгуя даже иммигрантскими кварталами. Мария Хофштаттер здесь действительно прелестна: как она мило сидит на лавочке в парке, наслаждаясь природой; как усердно моет полы в своём, надо сказать, отнюдь не маленьком доме; как самоотверженно борется с земными искушениями; как искренне пытается вернуть в лоно церкви заблудшие души.

    Вторая часть монументальной трилогии о Рае. Пожалуй, самая лучшая и самая смешная. Бывший документалист Ульрих Зайдль в трёх фильмах последовательно рассматривает и изучает человека даже не с антропологической точки зрения, а с естествоведческой, деликатно показывая человеческое без прикрас и какого-либо стеснения. Для австрийца герои его фильмов — это даже не люди, а какие-то не совсем разумные, зато забавные и дико занимательные животные. И ведь правда, за ними интересно наблюдать. Нет, они совсем не опасны, ничего привлекательного в них, в общем-то, тоже нет, но, уж поверьте, они вовсе не плохие. Просто такие, какие есть: порой ужасно смешные, порой нелепые, со своими причудами; своими поступками они иногда даже вызывают лёгкое чувство стыда, но все они так или иначе ищут счастья. В иллюзиях. Побег от действительности — вот магистральная идея трилогии о Рае. «Рай» в данном случае это не режиссёрская издёвка, а скорее метафора того, чего хотят все героини трёх фильмов — счастья, простого женского. И не случайно, что во всех трёх (почти клинических, а потому очень ярких, показательных) случаях главные героини — женщины кризисных возрастов: двоим «слегка за сорок», другой нет и пятнадцати. И здесь любовь к каверзам над женскими характерами роднит Зайдля с Ларсом фон Триером, а интеллектуально-эпатажная отстранённость на грани безучастности и формалистские подходы к съёмкам самых шокирующих сцен со своим соотечественником — Ханеке.

    Именно женщины, по Зайдлю, больше всего склонны витать в облаках, бежать от недостаточно сладкой жизни: в «Любви» героини сначала ищут хороший трах, но чуть позже уже отношения, в «Надежде» же источником жизни и смыслом существования становится первая любовь, и Зайдль намеренно подменяет понятия и смыслы, путая карты, — так любовь превращается в секс и ни во что другое, надежда — низводится просто до мечтаний о скорейшей сексуальной инициации. «Вера» в этом плане самый чётко структурированный, максимально прозрачный фильм Зайдля, и он по сути о том же — о сексе, точнее, о бегстве из секса, из мира разврата. Не случайна и сцена оргии в парке. Именно это ЧП становится неудобной, некомфортной ситуацией для Анны Марии, точкой невозврата, пройдя которую у героини начинаются действительно серьёзные проблемы. Муж-инвалид после двух лет отсутствия возвращается из Египта (ну как же, ну как же не отметить этот момент, он — мусульманин), миссионерская деятельность с каждой новой вылазкой в город всё чаще терпит фиаско, кот в квартире — как символ появления естественно-безобразного в жизни главной героини, русская алкоголичка, которая по идее должна принять Христа, на проверку оказывается лесбиянкой, а муж меж тем настаивает на выполнении супружеского долга! Повсюду искушения! Гора проблем сваливается на плечи праведницы, чуть ли не последней христианки в Австрии (в кадре, кроме как двух сцен с миссионерами, — никого из истинных). Похоть-похоть, повсюду похоть! И если усмирить плоть плетьми не получиться, то можно хотя бы заняться сексом (sic!) с Иисусом (!!!), используя распятие!

    И нет-нет-нет, Анна Мария не плохая, об этом даже речи не идёт, она просто хороший экземпляр, который так интересно изучать. Она всего-лишь христианка и замужем за Христом (недаром же называет его самым красивым мужчиной на свете) — и, надо сказать, понимается этот момент автором буквально и также буквально визуализируется. И да, вы не ошиблись, второй фильм трилогии о том же, о чём и первый, да и третий тоже: о неумеренности и / или излишних ограничениях в постели (возрастных и религиозных). Зайдль, хихикая в кулачок, не то чтобы издевается над своей героиней, сколько пытается, пусть и в такой премилой беспощадно-саркастической форме, нащупать баланс между иллюзорным миром добропорядочной христианки и теми тихими животными страстями, что творятся буквально за окном, на соседней лужайке. Вся трилогия — это своеобразная недоидеалистическая попытка вернуть женщин в нормальное состояние — только чтобы те пришли к некой точке равновесия, познали гармонию; по задумке режиссёра, Рай — он именно такой, не максима, конечно (куда там, в наше-то время!), но тоже хлеб. И для Анны Марии путь к идиллии только один — отклонение от заданного «небесного курса» в сторону штанов своего мужа, ибо для неё рай может быть только там. Посередине, где-то между головой и ступнями мужчины, между ног, именно там — умеренность, успокоение, а значит и гармония — aka персональный Рай. Иисус — он ведь в штанах.

    10 ноября 2013 | 21:31

    Crux фильма сходится в документальном запечатлении религиозной женщины бальзаковского возраста, одержимой сублимированной страстью ко Христу, назойливым обращением незнакомых людей в её нехитрый культ Девы-Марии-поклонства и черствости к ближним (мужу-инвалиду), которая в конце концов кульминирует в оплевании бывшего любовника Иисуса (обнажение её не вельми прекрасного характера и чисто аффективной сущности её фальшивой веры). Эпатаж, на который рассчитывал режиссер, заключается в совмещении этих трех увлечений в одной женщине, но градус скандальности явно подтёсан под европейскую систему мер и весов откровенности, которая в силу всесильного диктата толерантности достаточно чувствительна ко всему, что вне её. Видимо, поэтому режиссер позволил себе сказать так мало: знал, что и так произведет фурор. Поэтому же русскому глазу и без того не бог весть какой конфликт кажется и вовсе блёклым и заунывным, а количество сцен, способных на децибелы выше молитвенного бормотания, сведено к минимуму.

    Сам фильм затянут и скучен. Неоправданно долгие и усыпляюще статичные кадры должны, видимо, говорить зрителю и о том, что режиссеру в недокументальное кино не удалось привнести ничего интересного по форме, и о том, что ему вообще нечего сказать по существу. Большую часть фильма в кадре не происходит ничего, а те минуты, в которые нечто всё же происходит, оставляют такое же неглубокое, как и весь фильм, разочарование. Этот фильм невозможно смотреть, он снимался для того, чтобы его листать. Он не плохой, но, скорее, никакой.

    Его спасает от зева скуки лишь символизм и просветительский потенциал. Первое — хоть какая-то отдушина, которую мыслящий зритель может найти в почти двухчасовой постной похлёбке; переварив её, он может назвать главную героиню символом бабушки-Европы с её дряхлой, назойливой, поверхностной и глупенькой верой, а её мужа — ползучей исламизацией, не имеющей особой религиозной платформы (вроде миссионерства в ближайшем пригороде, как у старушки-Европы), зато умеренно агрессивной. Впрочем, и тут конфликт выхолощен соображениями толерантности, ибо в реальной жизни у ислама есть вполне заметная платформа в виде всё того же захвата нежизнеспособной христианской территории, и агрессивность её умеренной назвать трудно. Просветительский потенциал же дремлет в том, что сцены самозабвенной мастурбации с распятием в руках (образной и буквальной) и наглого навязывания другим своего ханжества, подогреваемого вытесненной сексуальностью, должны, по идее, вселить зерно сомнения в религиозные лбы самые каменистые и для прорастания прочих разумных аргументов весьма непитательные.

    За вялую критику религии, за хоть какой-то привкус скоромного в унылом ряду постных кадров ставлю 5, а не 3 или 4.

    5 из 10

    21 августа 2014 | 21:48

    «Вы называете это саморазложением Бога: но это лишь его шелушение — он сбрасывает свою моральную кожу! И вскоре вам предстоит увидеть Его снова, по ту сторону добра и зла». Так говорил Ницше. В общем-то, Зайдль общается с нами похожими нервами и смыслами, правда, совсем в другой тональности, без пафоса ницшеанского пророчества, просто иронично. Иронично и больно. Без надежды увидеть Его снова.

    Используя сарказм, словно подсвечивающий фонарик и обжигающую лупу, для рассмотрения таких непререкаемо высоких, условно-абстрактных категорий, как Вера, Надежда, Любовь, он снимает с них все лицеприятные покровы, а заодно сдирает шкуру с общественной (европейской) морали, показывает ее зияюще обнаженной, нестерпимо мерзкой, разлагающейся, умирающей. Добро и зло, с которых содрана кожа, выглядят одинаково пугающими. Пугающими настолько, что художника, заглянувшего по ту их сторону, хочется одернуть (наверное, это инстинкт самосохранения) словами Владимира Соловьева, который, как известно, очарование Надежды, Веры, Любви никогда не терял: «Восторг души расчетливым обманом И речью рабскою — живой язык богов, Святыню муз — шумящим балаганом Он заменил и обманул глупцов. Когда же сам, разбит, разочарован, Тоскуя, вспомнил он святую красоту, Бессильный ум, к земной пыли прикован, Напрасно призывал нетленную мечту».

    Но не думаю, что Зайдля ждет подобного рода раскаяние, преображение и очищение от «земной пыли». Нет в его картине мира нетленных «мечт», впрочем, как и «святой красоты», возможно, есть совесть, даже скорее всего она есть, и болит она не собой, не за себя. Однако «кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя» (Ницше).

    Зайдль пока еще ни разу не изменил однажды взятой ноте — больной, правдивой и чудовищно жестокой, я бы назвала ее по-некрасовски — ненависть любви: «Питая ненавистью грудь, Уста вооружив сатирой, Проходит он тернистый путь С своей карающею лирой.

    И веря и не веря вновь Мечте высокого призванья, Он проповедует любовь Враждебным словом отрицанья…».

    Любовь ли своим отрицанием любви (веры, надежды) проповедует Зайдль? Любит ли он тех, о ком снимает, кому снимает? Эти вопросы мы задавали в клубе. Четкого ответа на них не дал никто. Уверена почему-то, что, отстаивая право на личную мораль и на абсолютную свободу художника, он по-настоящему влюблен не в них, а в собственное разочарование. Оно и есть источник, оживляющий каждый его фильм, а еще — его собственный адо-рай. Разочарование у Зайдля почти столь же интенсивная и всеохватная эмоция, как ненависть, ярость, сокрушительный гнев у Триера. Впрочем, обоих ведет холодная энергия мысли: строгая сюжетная логика, рассудочность далекая от мистики, когда каждый сантиметр фильма оплодотворен идеями, когда все высказывается вполне определенно, буквально обводится черными контурами; а еще оба антипоэтичны, потому что их всеобъемлющие концепции, что сродни поучениям и пророчествам, точно не для поэзии, и не чувств от нас просят…

    Героиня Зайдля Анна-Мария, поборница чистоты католической веры, — теорема, формула, концепт, точка зрения Ульриха Зайдля на веру. Ее образ накрахмален, залакирован, отутюжен — волосок к волоску, складочка к складочке (ну, чем не статуя?). Ее нельзя принять за обыкновенную бабу, на обычную тетушку с трамвайной остановки и на соседку по лестничной клетке она не похожа. Зайдль рисует свою Анну условными, выпуклыми красками, сталкивая в ней откровенно трагическое и откровенно комическое. Получается облик то ли одержимой святой верой Жанны д`Арк, то ли сказочной нечисти, кикиморы, бабы Яги, демоницы, да кого угодно, только не естественного, достоверного, живого человека из будней.

    Уже в момент, когда мы знакомимся с Анной в первом кадре, в ней нет ничего реального, живого. Все ее чувства и переживания перенесены в идеальный мир, где властвуют Христос и Истина. В Новом Завете (в Первом Послании Иоанна) сказано: «Бог есть любовь и пребывающий в любви — в Боге пребывает, и Бог в нем» (1 Ин. 4,16). Но Бога Анны-Марии зовут по-другому. Ее Бог — не любовь, а абсолютная, беспримесно стерильная чистота Идеала. Кумир-абстракция. Жизнь же, какая она есть, частенько грязненькая, потому Он (Бог Анны) максимально вычищен от жизни, предельно отгорожен от нее.

    Вы скажете, а как же ее походы на самое дно, все эти хождения во ад — домой к простым смертным (к маменькиному сынку, потерявшему маму, к пьяной русской проститутке, к паре сожителей)… Ей дела нет до этих земных простых людей, их бед, ошибок, слабостей, она, как в некоем священном сне, видит только лики статуй, которые им приносит, и этими статуями люди от нее отгорожены. А еще они отгорожены от нее ее же автоматично-одинаковой (общей на всех) проповедью, что сродни блоковской максиме: «Воскресни дух, а плоть усни!» Впрочем, летит эта проповедь только в ее уши. И, словно неслыханной ворожбой, каждый день по кусочку умерщвляет ее, превращая саму в статую Марии — неприкосновенно чистую, непорочную настолько, что может прижать к себе Христа и не чувствовать при этом, что оскверняет его образ-распятие…

    Муж и жена, мусульманин и католичка, колясочник и собаку съевшая на здоровом (святом) образе жизни… Их фактурная несовместимость подчеркивает их тотальную разобщенность. А суть этой разобщенности не в вере, не в национальных контрастах… Именно их отношения ставят ребром, наверное, самый больной и самый большой вопрос фильма: может ли Бог стать заменителем ближнего, и можно ли любить Бога живой верой помимо ближнего, так сказать, в обход… По Зайдлю, ответ очевиден: человеку нужен человек (и даже кот нужен), а если нет, то Бог его мертвый, как слово «нет».

    P.S. Финал фильма поначалу заставил вспомнить безнадежные блоковские строчки: «Поглядите, вот бессильный, Не умевший жизнь спасти, И она, как дух могильный, Тяжко дремлет взаперти… То, что было, миновалось, Ваш удел на все похож: Сердце к правде порывалось, Но его сломила ложь». Но потом подумалось, что и ненависть (ругань) героини, и ее разочарование (плевок), и покаяние (слезы) в финале — шаги к жизни. К той, что не взаперти, под спудом формулы, теории, лжеверы, к той, что не разлагается в их стерильных условностях, как труп, а к той, что рвется к правде и не согласна на защитный футляр лжи.

    5 июля 2016 | 10:49

    Фильм после себя оставил вполне однозначное впечатление, и не знаю, что имели ввиду те люди, которые писали, что концовка перевернет с ног на голову все восприятие фильма. Нет, со мной так не произошло, финал был вполне себе ожидаем. Итак, по моему мнению, и, насколько я поняла, и по мнению режиссера, главная героиня впала в религиозный фанатизм, извратив до неузнаваемости в своем стремлении следовать догме учение Божие.

    Во-первых, за весь фильм мы ни разу не видим, чтобы Анна-Мария ходила в церковь, а чтобы считаться верующим католиком/православным/мусульманином необходимо более или менее регулярно посещать церковные службы. Я не знаток других религий, но в христианстве обязательным является исповедь и причастие. И вообще, желательно в спорных моментах своей жизни, касающихся веры, испрашивать благословения у священника (во время исповеди или просто так). Анна-Мария же занимается какой-то самодеятельностью. Кто ей дал право(благословил) на миссионерство? Она, что состоит среди сестёр милосердия? Кто она вообще такая? Собрала кружок таких же как она дома и думает, что она проповедник и т. п. Возродить католическую Австрию при том не ходя в католические храмы невозможно. Кем она себя возомнила. надевая вериги и совершая обход по дому на коленях? Так поступали только старцы-отшельники, монахи, действительно святые люди, много лет занимавшиеся познанием духовности, веры и т. п. А главная героиня, возгордившись и решив, что ей тоже можно и даже нужно так себя истязать, и притом ведь она ощущает, что то, что она делает, приближает её к Богу! Да ведь сам Иисус говорил, что «помогите нищему, и вы поможете мне. накормите нуждающегося и вы тем поможете мне» — не дословно, но идея такова, что мы исполняем волю Творца, внося в этот мир любовь (в первую очередь к ближнему) и посильно помогая нуждающимся. Вместо того, чтобы ходить по домам со статуей Святой Девы лучше бы поработала бесплатно в больнице или поубирала за немощными — это опять же, от неимения более насущных дел. Но тут-то!! Ну сам Бог велел, ак говорится, и в прямом, и в переносном смысле! Муж к ней вернулся, и что бы она должна сделать. как действительно искренняя христианка? Броситься к нему в радостных объятьях и возрадоваться, что он вернулся к ней и семья воссоединилась(вспомним притчу о блудном сыне). А Анна-Мария не хочет с ним ни в одной кровати спать, ни завтракать вместе, почти с ним не разговаривает и относится хуже, чем к домашнему животному, а все потому что он 1) иноверец (мусульманин). И тут мы переходим к тому, что 

    Во-вторых, её любовь к Иисусу все менее является абстракной любовью всех верующих к своему Творцу и Спасителю и все более напоминает любовь одинокой женщины к молодому красивому мужчине. И изображения Христа по всему дому напоминают плакаты поп-звезд в комнатах у подростков, которым они также говорят какой ты красивый мужчина, целуют перед сном портрет в рамочке и т. д. Симптоматично, что свадебная фотография убрана далеко, и, вынутая мужем и поставленная вместо Иисуса, оказывается быстро убранной назад. В жизни главной героини после ухода главного мужчины ее жизни образовался пробел, и она нашла себе нового мужчину — Иисуса. И из этого выходит все остальное: если бы она легла с вернувшимся мужем в одну кровать, то была бы измена ее новой любви — Христу, потому она так яростно отбивается от мужниных ласк.

    А ведь в церковных книгах черным по белым написано, что то, что соединил Бог да не разрушит человек и брак является священным и неразрывным союзом. И в первую очередь, жена должна быть вместе с мужем пока он жив.

    В последней сцене, где героиня отрекается от своей веры(надолго ли?) и стегает распятие и плюет на него, а потом в слезах прижимается — ну это прям как чувства женщины к изменившему ей молодому любовнику — ах, какой подлец, но все равно без тебя не могу.

    Сцена с распятием ночью — это, по-моему, перегиб, но это показано скорее для тех, кто не совсем понял, какие именно чувства у женщины к Христу и чего ей так не хватает. Пока мужа не была, нашла нового мужчину — ну и где тут истинная христианская любовь и милосердие?

    В целом, фильм снят интересно, особенно порадовали сцены с людьми, к которым приходила проповедовать главная героиня. Читала где-то в интервью с режиссером, что перед съемками они ходили к реальным людям с этой актрисой, чтобы посмотреть на живые реакции, по-моему, очень здорово это всё показано, натурально, как будто там и находишься. Плюс все эти симметрично выверенные кадры, игра актеров — все очень натурально. Фильм произвел впечатление. Режиссер сам из верующей католической семьи, что меня удивило, честно говоря. Вопрос о том, возможно ли обрести рай в вере, в этом фильме, как мне кажется, решен довольно жестко и отрицательно. В жизни, не знаю как для остальных, но лично для меня — нет. Не надо упиваться догмой, как главная героиня, а ставить на первое место Человека.

    7 из 10

    11 апреля 2013 | 01:23

    «Вера» занимает центральное место в трилогии Зайдля, на мой взгляд, неслучайно. Снятый, кажется, совершенно беспристрастно и хладнокровно фильм на деле выхватывает самые неприглядные (но от того не менее забавные) сцены из жизни героини. История превращения категорий веры, надежды и любви в суррогат, подлинная катастрофа европейской морали достигает в этом саркастическом фильме своей кульминации.

    Анна-Мария, как мне кажется, — самая несимпатичная из трех героинь фильма. И дело здесь вовсе не в ее безграничной вере в бога — вряд ли в этом стоит кого-то упрекать (а тут еще можно вспомнить, что сам Зайдль в молодости хотел стать священнослужителем). Драма главной героини в ее вере в собственную неоспоримую правоту, исключительную нравственность и приобщенность к высшим истинам. Именно эта вера «забивает» прочие проявления человеческих чувств в героине. Мы снова встречаемся с извращенным проявлением любви: отношения героини с распятием со стены — прямо-таки страстный роман, в то время как супруг Анны-Марии небезосновательно упрекает ее в полнейшем равнодушии к их семейной жизни. Конфликт с мужем (или, например, с буйной слушательницей проповеди героини) делает этот фильм самым острым и динамичным в трилогии.

    Этот смешной и беспощадный фильм я бы рекомендовала не только интересующемуся поднятой проблемой или творчеством Зайдля, но и, пусть в даже в качестве самодостаточной картины, тем, кого отпугнула первая часть трилогии.

    13 января 2015 | 12:57

    ещё случайные

    Заголовок: Текст:


    Смотрите также:

    Смотреть фильмы онлайн >>
    Все отзывы о фильмах >>
    Форум на КиноПоиске >>
    Ближайшие российские премьеры >>