Цезарь должен отсидеть
По своей сути это экспериментальное документальное кино, и за драматургию в нем отвечает главным образом Вильям наш Шекспир, чью трагедию «Юлий Цезарь» будут на протяжении всей ленты репетировать, а затем играть таланты из римской тюрьмы Ребиббия.
Ребиббия уже довольно давно известна своим самодеятельным театром, и это самодеятельность совсем не того уровня, на котором Шукшин пел про вечерний звон. В этой необычной тюрьме действует вполне серьезный, вполне профессиональный театр, привлекающий к своим постановкам серьезных режиссеров с воли. Время от времени в Ребиббии даются открытые спектакли для публики, и попасть на них весьма не просто. Учитывая, что большинство актеров-уголовников из года в год, от спектакля к спетаклю – одни и те же, то есть сидят они долго, и Мельпомене служат давно, высокий уровень актерского мастерства реббибийских зэков не должен удивлять. И все же он удивляет.
Все же главной «новостью» и достоинством этого необычного, по преимуществу черно-белого, эксперимента, оказывается потрясающий артистизм итальянских непрофессионалов из народа. Впрочем, не артистичный итальянец – это что-то вроде русского трезвенника, не любящего быстрой езды: встречается, но не так чтоб очень. Это – данность, известная каждому, кто хоть раз бывал в Италии. И все равно – удивляешься.
Артистизм и мгновенная готовность включиться в игру у итальянцев является не свойством отдельных личностей, а национальной чертой, и наблюдать за наглядными проявлениями этой черты приятно и интересно. Например, сцена, в которой охранники не решаются прервать репетицию, устроенную заключенными на прогулке, и разогнать контингент по камерам, а вместо этого стоят и смотрят представление («Не, ну пусть закончат, вот этот так хорошо говорит!»), могла бы быть сценой из комедии, но для Италии это вполне реальная сцена из жизни.
В другом эпизоде, вновь разыгрывающемся в тюремном дворе, актеры-заключенные играют сцену на Форуме над телом Цезаря, и в роли народа, слушающего ораторов, оказывается все население тюрьмы, приникшее к оконным решеткам. На сцену они не выйдут, спектакль пройдет без массовки – так что же заставляет их не просто глазеть на внеплановое развлечение, а грудью бросаясь на решетки, истово вопить сначала в поддержку Брута, а потом Марка Антония, и вопить не для прикола, а с истинной страстью, горечью и гневом? Что здесь от реальности итальянского мироощущения, что от режиссуры братьев Тавиани, – не разобраться. Но фактом является то, что сомнение в постановочности этой сцены остается – эти действительно могли бескорыстно вжиться в роли римских граждан былых времен. И это та самая обезоруживающая готовность поддержать игру, которую так часто видишь в романских странах, особенно в Италии.
Однако не стоит думать, что таких вот сверкающих, «вкусных» эпизодов в фильме много. Течение фильма по большей части неторопливо и вяло.
Я могу честно сказать, чего я ожидала от фильма, отчасти введенная в заблуждение аннотацией (и чего в итоге не получила): более зримой, яркой и явной переклички шекспировской трагедии с трудовой биографией занятых в ее постановке мафиози. Все же, согласитесь, когда убийц играют настоящие убийцы, – это нестандартно. Это свежо. В «Юлии Цезаре» убийцы все – не только те, что набросятся на Цезаря в Сенате, но практически все: все были на войне, все – воины, все помахали в своей жизни отнюдь не бутафорскими мечами. И я, признаться, ожидала чего-нибудь вроде: «Кто так режет? Как ты нож держишь? Дай сюда! Все учить вас, молодежь! За что сидишь – за убийство? Ха, тоже мне убийца! Вот так надо, учись, салага...» etc.
Была у меня про просмотре «Цезарь должен умереть» и еще одна задняя мысль: увидеть то неявное, часто с гордостью декларируемое, но на деле абсолютно утраченное родство современных итальянцев с античными предками. В самом деле, что общего между абсолютно фашистским по сути, глубоко тоталитарным Римом с его безжалостной поступью легионов, без авиации и танков утюживших ойкумену, – и легкомысленной добродушной лентяйкой Италией с ее сладостными неаполитанскими напевами? Только на мафиози и оставалась некая надежда: а вдруг блеснет, прорежется, вырвется на миг что-нибудь римское, древнее, свирепое, более живое, чем самая гениальная игра профессионалов – ну хотя бы в моменты произнесения угроз, выхватывания кинжалов, нанесения смертельных ударов? Не сверкнуло – или я не увидела. При всем поразительном артистизме каждого из тех римских зэков, кого мы можем увидеть еще на кастинге, главного чуда – явления из небытия отжившего Рима – не произошло.
И есть еще одна вещь (в итоге она, пожалуй, оказывается наиболее важной), которая сильно мешает получать полноценное удовольствие от этого необычного фильма. Ведь мысль о том, что большинство занятых в спектакле «актеров» имеет большие сроки, а многие – пожизненные, и вряд ли за то, что они поджигали кнопки в лифтах, – мысль эта не только вдохновляет, но больше царапает. Ты невольно начинаешь думать о том, что жертвы этих артистичных ребят, наверное, тоже могли бы здорово сыграть Цезаря или Брута – но им такой возможности не дали. Они не вышли на сцену, чтобы восхищенная публика аплодировала им стоя в финале спектакля. О них, об отнятых у них жизнях, об изуродованных судьбах их близких давно забыли – может, еще в 70-е. Тех, кто выжил после встречи с «Марком Антонием» или «Кассием», и кто уже никогда не сможет жить так же счастливо, как прежде, не развлекают своим вниманием профессиональные прославленные режиссеры. О них не снимают фильмов. Им остается роль зрителей – в том числе зрителей этого фильма. Им остается узнавать лица, которые они и так помнят всю жизнь, узнавать глаза, в которые им было больно смотреть в зале суда. Им остается вспоминать своих убитых и пропавших без вести любимых.
И ты думаешь, что есть все же что-то очень гнилое в современной концепции гуманизма, предполагающего так много внимания, сочувствия и уважения к разного рода плесени рода человеческого – и так мало внимания, сочувствия и уважения к тем, кто никого не убил и не похитил, никогда не торговал наркотиками, никогда не просил общество его содержать… Нет, мы, конечно, им очень сочувствуем, очень… Но все же не очень. Мы в другой раз им посочувствуем, ок? Короче, ну вас с вашими моралями и этиками, смотрите, как играют здорово, а?
Да, играют неплохо, совсем неплохо. Даже здорово. Итальянцы же вообще – артистичный народ.
131.1 тыс 
52.6 тыс 
11.5 тыс 
2