И среди тьмы существует свет
Говорят, что мир лежит во тьме, скатываясь в преисподнюю. Кто кому служит, тот тому и раб, а мир служит себе. Поддерживает самоугождение сила, насилие. Свобода и рабство – понятия многогранные. Легко быть рабом собственных страстей, собственных страхов, а отсюда – легко делать рабами тех, кто слаб. Сильные – жертвы страстей, слабые – жертвы собственного страха перед насилием. Те и другие живут с закрытыми глазами, боясь содрать повязку. Ибо зрячесть – это всегда ответственность. Слабые боятся суда и палача. Псевдосильные боятся тех, кто сильнее их. И только сильные боятся одного: увидеть однажды иной свет и ослепнуть. Больше они ничего не боятся, ибо известно: не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить.
Фильм «Страна в шкафу» – дебют режиссера и сценариста Рады Бхарадвадж, наследницы и восточной, и западной мудрости, американки индийского происхождения. Титры на концовке, возвращая зрителя из фантасмагории в реальность, напоминают о пытках, до сих пор применяемых в тоталитарных государствах. Возможно, эти слова излишни: фильм о допросе, зависшем между временами и географиями. Потому, когда мы открываем глаза вместе с жертвой, даже до того ещё, как, слушая смесь зловещей музыки со зловещими шумами, попадаем в паноптикум-паноптикон, мы чувствуем ирреальный страх. Мы перед палачом – но мы и перед испытанием своего человеческого достоинства.
В фильме два действующих лица, жертва и палач. Она – детская писательница, девушка, напоминающая готовый сломаться цветок, помнящая собственное детство слишком хорошо. И она одинока. А значит, она – трижды враг государства и правительства. Ведь детям легко внушить любую идею, в том числе идею свободы. А писатель может внушить детям любую идею. Наконец, одинокий человек всё наблюдает. А значит, однажды увидит.
Он – следователь, палач, актер, играющий спектакль в этом адском спектакле, – из тех, кто, по Писанию, ещё двигается в живом теле, но уже умер. Или почти. И самое страшное, что, заблудившись в лабиринте своих страстей и паутине, где он и паук, и муха, он уже сам не знает, кто он. Правдивы ли слова одной из его ипостаси о том, что был он когда-то человеком, профессором, игравшем на рояле? Он был, а теперь и сам не знает, кто он. Оттого в противовес её движениям, болезненно-пугливым вначале и всё более полным достоинства к концу, его движения агонизирующие, ломаные, быстрые, рваные. Он – палач, она – жертва, но они становятся воинами. Шахматными фигурами, чёрной и белой, на этом поле, в этой единственной практически локации фильма, похожей на шахматную доску, где квадраты иногда кажутся провалами в ад. Действующими лицами античной драмы, цепляющимися за эти белые колонны с каннелюрами. Он ломает, потому что сам находится под угрозой слома. Он – палач под присмотром палачей. Она же – творец, а потому в силах создать мир собственной свободы. Не мечту создать, как создавала в детстве, терпя насилие, попустительство и безразличие, как создавала позже, учась тому же попустительству и безразличию. Нет, расцветить чёрно-белое пространство, впустить золотой свет, вопреки красному свету боли, разбавляющему по воле палачей чёрно-белую гамму изощрённого допроса.
Актёры играют на пределе. Алан Рикман, артист прежде всего театральный, здесь попадает в свою стихию. Его необыкновенно подвижное лицо, мимика, голос, способный меняться, – всё работает на то, чтобы нам, видящим игру его героя, его не узнавать. Его герой ведёт пытку, страдая сам, не от сочувствия, хотя, быть может, частицы человечности в нём и остались, а от нереализованной муки, практически сексуального страдания; его глаза наполняются реальной болью к кульминации, к тому взрыву, что окончательно обозначает его поражение. Внешняя своеобразная красота, изящество движений героя Рикмана работают на то, что сцены пыток начинают напоминать садомазохистскую игру. Мэделин Стоу не уступает партнёру ни в чём. Её классическая красота, обрамлённая белым цветом одежд, становится яркой на контрасте, в чёрном, и к концу доходит до красоты иного порядка – красоты человека, ставшего сильным. Неповторима её улыбка торжества, торжества человека, идущего на смерть и не боящегося её. Пространство наполняется энергетикой двоих, кажется, становится тесным для растущей силы. Камера скользит по вещам, констатирует положения, отодвигает и приближает лица, играют не то флешбэки, не то флешмобы, создаются причудливые инсталляции; изредка чёрно-белую гамму разбавляют мультипликационные сцены сказок, пытавшихся спасти героиню раньше и спасших только тогда, когда она научилась бороться и спасать себя сама. Но главными остаются чёрный и белый, тьма и свет. И именно свет к концу зальёт крестный путь героини.
Насилие было и есть. Но главным остается лишь одно: свет существует. И человек может однажды открыть глаза, чтобы увидеть. И человек может сам стать светом. Ибо мы – образ и подобие Божие – наделены царственным достоинством, о чём невольно вспоминает мученица, и – способностью творить, о чём она по-настоящему вспоминает в своей камере пыток. Выбор между светом и тьмой всегда есть. И боль способна сделать сильнее. И могут сломать тело, но не сломить ни разум, ни волю.