Спекуляция с очищением
Ингредиенты очередного фильма Лунгина подобраны со знанием дела: библейские виды Святой земли – «Страсти по Матфею» - вопросы веры и безверия, покаяния и суеты – и смерть.
Смерть вообще штука, к которой даже сегодня не все остаются равнодушными. В «Дирижере» смерти для верности отведено центральное место. Она – завязка и стержень сюжета, она – способ подхлестнуть подувядшее действие, она так или иначе касается или коснется каждого из тех, кто присутствует в кадре достаточно долго: у одних она в настоящем, у других – в прошлом, у третьих – в будущем.
Но что такое смерть без духовного содержания? Духовное содержание в «Дирижере» подпитывается целым сонмом аллюзий, возникающих на земле Иерусалима вокруг одних только враз становящихся сакральными понятий «отец» и «сын». Даже не самый образованный зритель легко может испытать тайную интеллектуальную радость от приходящих на ум высоких ассоциаций: жертвоприношение Авраама – Притча о блудном сыне – и, конечно, главные Отец и Сын христианства, о Которых нам с самого начала настойчиво напоминает и рассказывает великолепная духовная музыка, пронизывающая всю картину. Какое отношение имеют все эти культурные пласты к простой безрадостной истории успешного дирижера, который не хотел, чтобы его сын рос мажором, и сына, которому было легче умереть, чем не ждать денег от папы, - вопрос, естественно, неуместный. Фильм-то – не о презренных деньгах, которые якобы так любят хиппи (или кто они там). Или просто у евреев лунгинского розлива даже хиппи любят деньги? Странно вообще, что картина, которую ребятки продают отцу своего умершего друга, не оценена ими в какой-нибудь номинал, равный тридцати – ну там, тридцать долларов, евро, шекелей, – такая ассоциация могла бы заиграть (тем более что объектом купли-продажи по стечению обстоятельств снова оказывается Христос, только мертвый и на картине: скопировав тело со знаменитого полотна Гольбейна «Мертвый Христос», сын дирижера зачем-то пририсовал к нему голову папеньки). И неважно, что пошлый миф о еврейском сребролюбии, как и мнимая ассоциация с тридцатью сребренниками в фильме возникают ни к селу, ни к городу, - еще одна библейская аллюзия лишней быть не может.
Но фильм все же не о деньгах, совсем не о деньгах. И вот уже печальная частная история вырастает в притчу о покаянии (не очень понятно, за что, но ведь покаяние – такое хорошее, глубокое, важное слово). Естественная скорбь человека, потерявшего сына, трактуется как обретение Дороги к Храму и смирению…Таким предстает в этом фильме духовное очищение.
Главным же элементом, скрепляющим эту малоинтересную историю о малоинтересных людях, придающим ей глубину и размах новой библейской притчи, становится, безусловно, музыка, звучащая за кадром. Это великолепная оратория на сюжет «Страстей по Матфею», сочиненная нашим современником и соотечественником, православным священником о. Илларионом Алфеевым. Возможно, единственное, за что стоит сказать «спасибо» фильму и режиссеру, - возможность услышать эту музыку. Используемая как подложка к самым разным сценам – от прозаичнейшей суеты в Домодедово до сцены похорон – она придает всему, что ложится на нее, глубину, трагизм и так необходимую фильму осмысленность. Что с того, что осмысленность ложная (какая, к примеру, связь между закадровым рассказом о муках Христа и проходом главного героя по ночному городу?), - главное, она есть.
Актеры тоже помогают. Один (Владас Багдонас) предоставляет картине свое умение практически не менять выражения каменного лица (тут нам, кажется, внушают, что окаменела, причем давно, и душа дирижера, хотя, вполне возможно, окаменелость его объясняется реакцией на обрушившуюся на него новость и необходимостью продолжать жить, работать, общаться с людьми, скрывая ото всех свое горе). В итоге когда это каменное лицо вдруг слегка прищуривается или начинает часто моргать, зритель оказывается близок прямо-таки к катарсису. Другой (Карен Бадалов) – украшает картину выразительным взглядом красивых восточных глаз, на что-то словно бы намекающим, о чем-то рассказывающим, и неважно, что ни актер, ни режиссер, похоже, так и не определились, о чем должен рассказывать этот выразительный взгляд, главное, - взгляд выразительный, даже очень.
Есть в картине и две верующие женщины. Но, как ни велико желание снимать про веру, Лунгин все-таки делать этого категорически не умеет (видимо, сам предмет остается темным и неясным). В результате одна из этих женщин, призванная освещать реальность своим тихим внутренним светом (и актриса на эту роль подобрана очень точно – это не красивая, но обаятельнейшая, с чудесной улыбкой Дарья Мороз), светится только в разговоре с флиртующим с нею мужчиной, а в разговоре с его страдающей женой вдруг становится обычной черствоватой нашей современницей с холодно-колючими: «Я вам уже все сказала. Не звоните сюда больше». Другая же – та самая жена в исполнении Инги Оболдиной – по воле авторов фильма реализует свою веру лишь в преклонении перед обычаями и обрядами. Создается даже впечатление, что именно эту женщину с ее «пошлой», «неуместной» ревностью авторы ненавязчиво упрекают в произошедшей трагедии – мол, не лезла бы со своим собственничеством в большое и светлое чувство мужа, и все было бы хорошо... Такой предстает в этом фильме вера.
Ну а в сухом остатке остается спекуляция яркой темой (на сей раз темой христианства), поддержанная элементами, безотказно действующими на сознание: грандиозной музыкой, градиозными библейскими пейзажами, вечной темой смерти и забвения чего-то важного в суете, ну и, до кучи, - актуальной темой терроризма на Ближнем Востоке, а также хорошими актерскими работами. Самое любопытное, что кино в итоге получилось довольно зрелищным и внешне отнюдь не пустым. Операцию по охмурению зрителя ксендзами, тфу, режиссером Лунгиным, можно считать вполне удачной. Вот увидим – этот фильм еще массу призов соберет.
43.9 тыс , ...