Притча о прекрасном.
Я не думаю, что в фильме Бена Зайтлина главная тема – детство, но для меня бесспорно, что молодость режиссера, помнящая о детстве («Зверей…» он снимал еще не будучи тридцатилетним), - одна из главных разгадок его произведения. Скорее всего, именно молодостью объясняется то, что больше всего радует в фильме. Зайтлин воспевает непрактичность человеческую, неприспособленность к жизни – ничего отлаженного, ничего стабильного, ничего выверенного и выгодного. В созданном им мире царят нереальные (особенно для артхауса) вещи - восторженность, торжественность, идеализм, чистота и невинность сердца. И все это не подделки, не фантики, не сопли, не дешевый сентиментальный задор. У Герцена нравится мысль:
«Юность, где только она не иссякла от нравственного растления мещанством, всегда непрактична. …Все, обращенное к будущему, имеет непременно долю идеализма. Иная восторженность лучше всяких нравоучений хранит от падений».
Восторженность хранит от падений! Здорово и точно! Я не про Вселенную, судьба которой зависит от того, как ее части сочетаются друг с другом (сие надо было не говорить, а показывать, слова же эти, будучи произнесенными, утяжеляют фильм в два раза, а он воздушный, он светом сквозит, в нем есть и таинственность, и намеки, и полутона…) Я про то, что «когда-то на земле жила девочка Хашпаппи со своим отцом», и они оба знали сердцем, что «наш край самый лучший в мире», про «я иду бросить тебе вызов, шторм», про «была такой красивой, что даже огонь разжигать не приходилось», про «когда вода спадет, я взасос поцелую грязь», про «ты станешь царицей Бастаба», про «смелый человек не бежит из своего дома», про «покажи мне свою силу», про «я самая сильная», про «я должна позаботиться о своей семье»…
Слово «восторженность» у заземленных и трезвых людей, скорее всего, ассоциируется с неадекватностью, экзальтацией, а то и с фальшью. Мир счастливого совершенно другой, чем мир несчастного - аксиома. Так и мир восторженного, умиленного… он совсем не похож на те миры, которые возводят вокруг себя практик, скептик, циник. У Даля в словаре интересное значение восторженности приведено - «благое исступление, забытие самого себя, временное отрешение духа от мира и сует его, воспарение духа, временное преобладание его, восходящее иногда до ясновидения». Подъем духа и упоение тем, что открылось на этом подъеме – вот атмосфера фильма «Звери дикого юга». И, конечно же, отрешение духа от мира с его суетой, с его стандартами, правилами, целями, с его верными решениями и ответами, с его нормой, ну и, да, с цивилизацией.
Нереально? Да. Как нереален любой мир мечты. И в то же время мир, созданный Зайтлином, абсолютно естествен и блажен. Это как образ Платона Каратаева у Толстого – нереален, но естествен, естественно сращен со всем, что идет вокруг. Шторм, так шторм, штиль так штиль, грязь так грязь, Бастаб так Бастаб, смерть так смерть. Всё равно все под Вечностью ходим…
Написала это, и в полный рост перед глазами встал отец Хашпаппи – нескладный да неладный пьяница и в то же время праведник, Гений Жизни. Громко? Не думаю. Толстой, уже будучи старцем, писал в дневнике: «Я по старой привычке ожидаю событий извне, своего здоровья, и близких людей, и событий, и успеха. И все это не только глупо, но вредно. Перестань только думать, заботиться о внешнем, и ты невольно перенесешь все силы жизни на внутреннее, а оно одно нужно и одно в твоей власти». Здорово и точно! Так и жил отец Хашпаппи. Совершенно не заботясь о внешнем (от шторма до пропитания). Он не помышлял о хоромах, богатстве и славе, когда объявил свою дочь королевой («ты станешь царицей Бастаба»), но он воспитал королеву. Королеву силы, бесстрашия, приятия. Королеву духа. Королеву своей жизни.
А еще удивительные похороны он себе придумал: «Когда он станет таким старым, что не сможет пить пиво и ловить зубатку, я должна посадить его в лодку и сжечь, чтобы его не зарыли в дамбе». Казалось бы, к чему так травмировать ребенка, к чему эти ужасные фантазии? Вопрос реалистический, мы же с вами на территории магического реализма. А на этой территории смерть прекрасна, справедлива и необходима, как и жизнь, она ее сестра-близнец, ее точное зеркало. У Толстого: «Жизнь не шутка, а великое, торжественное дело. Жить надо бы всегда так же серьезно и торжественно, как умираешь». В кино Зайтлина царят торжественность, значительность, серьезность жизни-смерти, а апокалипсис – не точка, а продолжение, дорога в новую жизнь. Фильм, в котором земля явно гибнет, уходит на дно под волнами потопа, как в «Прощании с Матерой» (текст очень верно вспомнили на обсуждении в клубе), дает красивые и мудрые уроки жизни, показывая живое, живых, живосердечных… И обнаруживается, что в мире нет ничего отдельного, а все, что происходит, ощущается, думается, говорится, живется, ожидается, - часть целого. Теплая, добрая, справедливая, сберегающая и охраняющая Вечность, которая помнит и принимает тебя не за что-то, не по какой-то причине, а просто потому что ты ЖИЛ: «Когда меня не станет, люди будущего узнают обо мне, что когда-то в Бастабе жила девочка Хашпаппи со своим отцом».
P.S. Я смотрела и не видела ужаса, упадка, нищеты, грязи, антисанитарии. Возможно, потому что кино снято «глазами девочки», а дети не видят, не знают зла. Есть и другой ответ. Все перечисленное эстетизирует режиссер, осознанно, смело утрируя антоним тому, против чего скрыто воюет своим фильмом. Безумная роскошь, отполированный до золотого блеска комфорт потребления. Мы скоро увидим это в «Элитном обществе». Вот что в разы ужаснее, а не пугает. Не пугает! Наоборот, тянет многопудовым магнитом, как юных героев Софии Копполы…
228.7 тыс 
190.1 тыс 
123.4 тыс 
4