Скромное обаяние
Не стоит бояться перемен. Чаще всего они случаются именно в тот момент, когда они необходимы.
10-летняя девочка цитирует Конфуция, но её дедушка настроен куда практичнее: «будешь слишком много учиться, никогда не выйдешь замуж». Плодовитый классик Ямада за полувековую карьеру, конечно же, успел так отточить катану своего сценарного и режиссёрского искусства, что разрез центральной темы у него виден даже в проходных диалогах. В мириадах хитросплетений спирали японской истории можно таки выделить те локусы, где она, сталкивая старые и новые уклады, претерпевала эпохальные сломы. «Сумеречный самурай» фиксирует страну незадолго до одного из них – реставрации Мэйдзи, положившей конец всему самурайству. И после просмотра никаких вопросов, почему обрюзгшая эпоха сёгунатов сама себе провела удушающий приём, не возникает.
А вот отец девочки Сэйбей Игути, похоже, человек более современных взглядов: «как бы ни менялся мир, если ты умеешь мыслить, ты всё равно выживешь». Можно было б смело повесить ярлык «интеллигент», если б не образ жизни, в начале повествования больше напоминающей выживание. После смерти жены Сейбей по прозвищу «сумерки» влез в такие долги, что теперь с утра до этих самых сумерек корячится завскладом в своём клане, а по ночам и вовсе левачит немыслимым для буси ремесленничеством – мастерит клетки для сверчков. А куда деваться, если доход всего 50 коку риса в год, а на твоём горбу ещё пожилая мать с амнезией и две малолетние дочки?
Аккуратно экранизировав роман видного японского писателя второй половины 20 века Сюхэя Фудзисавы, Ямада на первых минутах обезоружил не только своего самурая, продавшего меч, чтобы устроить пышные похороны супруге, но и зрителя. Никто ещё так сильно не приземлял слегка пафосный и крайне брутальный образ. Боевая романтика разбивается о быт, показанный с дотошностью и неспешностью мудрого мастера, привлекательный воин опущен до ранга мелкого госслужащего.
Бусидошная сторона самурайской жизни отходит на второй план, если главный герой то приходит на работу дурно пахнущим оборванцем, так как сил следить за собой уже нет, то не стесняясь признаётся, что скорее создан для крестьянства, а звериную ярость, необходимую для убийства, уже давно растерял. Но это лишь хитрая уловка опытного стратега Ямады в дебюте партии. Жертвуя явными внешними геройскими атрибутами слегка забитого и излишне скромного самурая, он мастерски работает на сопротивление, делает скрытый финт и впоследствии гораздо ярче проявляет его огромную внутреннюю силу. Когда Сэйбей на дуэли тренировочной палкой уделывает вооружённого мечом оппонента, понимаешь, что никакой он не рохля, а просто осознающий всю смертоносность своего безупречного искусства мастер вакидзаси. Не зверь он лишь потому, что не жаждет крови, его клыки и когти способны разорвать любую добычу.
Это сочетание скромности и силы обладает каким-то загадочным благородным обаянием и для самурайского фильма совершенно не характерно. Ямада ловко вызывает к своим персонажам ровно те эмоции, какие и задумывал: к положительным положительные, к отрицательным – отрицательные. Это редкое качество говорит и об искуснейшем кастинге. Звёздный красавчик самурайских боевиков Хироюки Самада тут уже достаточно зрел, чтобы показывать не только ловкость навыков в кендзюцу, а, глядя на играющую его возлюбленную Томоэ актрису Риэ Миядзава, даже невозможно представить, что когда-то она была самой скандальной ню моделью Японии. Здесь Томоэ - воплощённая мечта мужчины, редкий синтез красоты, юмора, жизненной энергии и истинно восточной чуткости.
Драма в том, что их воссоединению постоянно препятствуют обстоятельства внешние, система социального расслоения. Не ахти какой новый конфликт, но 'Самурай' не делает ставку на оригинальность сценарных перипетий. Его сюжет можно рассказать буквально в трёх предложениях, однако Ямада и не старается накрутить многоходовой интриги. Сцен не так много, а потому у него и особое отношение к каждой из них, каждую он пытается прорисовать до мельчайших подробностей эпохи 1860-х, не оставив ни единой лакуны, будь то в быту, особенностях общения, нравах, историческом контексте или иерархии. Потому ты кожей чувствуешь спёртый, удушливый воздух того времени, где знаменитая «традиция» – слово с негативным окрасом.
Ямада сдувает с неё и других маркеров времени древней Японии привлекающую туристов глянцевую пыль и убедительно показывает, почему романтическая эпоха воинов была не такой уж романтической и почему она подошла к концу. Любой кодекс, ранжир и иерархия, мешающие просто жить и любить рано или поздно перестанут существовать, какой бы сакральной силой они себя ни наделяли и к каким высоким идеалам бы ни призывали. Финальный разговор между сумрачным самураем и начальником стражи, которого его послали убить за то, что тот отказался вспарывать себе живот по приказу его светлости – настоящее откровение времени, неприкрытая правда коллапса мира сёгунов и их вассалов. Если самурай ослушивается сделать себе сеппуку, то кончена эпоха самураев.
Это непреодолимый экзистенциальный и мировоззренческий кризис философии бусидо – никакими искусственными кодексами, писаными или не писаными, не убьёшь в человеке человека: его вечное стремление к жизни, его чувство справедливости и, тем более, несправедливости. Сложно посылать на смерть того, кто не понимает, ради чего ему умирать. Не всякий воин готов признать себя песчинкой, сдуваемой ветром междоусобных перемен. Всё это усугубляется ещё и корневым экономическим кризисом технически отсталого, изолированного аграрного общества Сёгуната, где самурай мог жить не достойней иного крестьянина. Гуманизм и гедонизм как всегда побеждают: нет такой идеи, ради которой человек откажется от благ и нет для него лучшей меры всех вещей, чем он сам. Дух воина не в том, чтобы лишать жизни, даже себя, а в том, чтобы её спасать. И пусть эпоха самураев ушла, но воины остались.
18.5 тыс 
13.4 тыс 
11.7 тыс 