Разрушение разума, или Как я смотрел «Затмение» Антониони в пятый раз
Еще раз убедился, что шедевры кино надо смотреть по возможности на большом экране, тогда силой своего воздействия они сокрушают любые искусственные теории о самих себе и дают возможность всмотреться в то, что действительно хотел сказать режиссер. Про Антониони, прежде всего про его тетралогию все вроде бы понятно и изучено, тем более, когда смотрел его неоднократно. Но меня потряс уже первый кадр, где было переведено название книги в доме героев – «Разрушение разума» Дьердя Лукача, это сразу поставило восприятие фильма на марксистские рельсы. То, что мне раньше казалось высказыванием о диахроническом отчуждении в сартровским понимании, теперь полностью изменило мое к нему отношение. «Затмение» - это кино именно о разрушении разума, о половодье иррационального, непонятного и чуждого разуму, о воцарении инстинктов в человеке на том месте, где раньше был рассудок. Философская культура конца ХХ века приучила нас ненавидеть разум, считать его деспотом и тираном, терзающем чувства и бессознательное. Однако, разум – это единственная сила, способная как-то обуздать то, что мы не понимаем и чего боимся.
Впору вспомнить о еще одной книге Лукача «Иррационализм от романтиков до Гитлера», где он разбирает, как темный мистицизм подрывает основы человеческого существования, являясь плодотворной почвой для возрастания фашизма. Также и Антониони, показывая работу финансовой биржи не раз и не два, а даже навязчиво, пытается доказать нам, что тот дурдом, который на ней творится, это сердце капитализма и кузница человеческого отчуждения. Да, в «Затмении» нет привычных концептов «Отчуждения труда» молодого Маркса, нет показа тяжелого труда рабочих, нет препарирования хитрости спекуляций с прибавочной стоимостью, но есть подспудно ощущаемая ненормальность того социально-экономического порядка, который не дает людям быть счастливыми. Социализм – это прежде всего рационализм, попытка упорядочить человеческую жизнь, спасти ее от хаоса негарантированного бытия, от ужаса неуверенности в завтрашнем дне. Я говорю это, уже давно не будучи ни коммунистом, ни марксистом, но «Затмение» всколыхнуло некие затаенные, дремавшие во мне залежи прежнего мировоззрения.
Вроде бы молодые люди, герои «Затмения», им бы только жить и радоваться жизни, но экономическое отчуждение проникает в их существо, заставляя персонажа Делона быть изворотливым дельцом, а героиню Моники Витти – неким воплощением промежуточности и неуверенности в себе. Она носит на шее цепь, то и дело прикасается к решеткам, порой ей весело, но взгляд ее мертв (смотреть «Затмение» с субтитрами, да еще и на большом экране – невероятный опыт, слышишь ее голос, интонации, чувствуешь кожей, как ей плохо). Герои входят в кадр и выходят из него, Делез называл это навязчивым кадрированием, время в кадре длится и длится, не заканчивается, между героями преграды, они даже целуются через стекло. Все это призвано продемонстрировать нелогичность, иррациональность человеческой жизни, полное устранение разума с его позиции лидера в обществе и внутри человека. То, как нюансированно работают актеры видно уже с самого начала: Франсиско Рабаль, актер Бунюэля, прекрасно вписался в мир Антониони, также, как и Делон (его призывают остановится, но он в постоянном движении). Моника Витти всех затмевает, она очень хорошо понимает, что от нее хотят, в третий раз снимаясь у Антониони.
«Затмение» - самый простой фильм тетралогии, ибо здесь есть биржа – ключ к ее пониманию, и он никак не зашифрован и лежит на поверхности. Буржуазному миру не выгодна рациональная организация производства и потребления, ей нужен хаос рынка, буйство человеческих страстей. Финал «Затмения» - быть может, лучший финал во всей кинокарьере Антониони, столь он завораживающий, мощный, многозначительный. Вот места, где влюбленные бродили, камера следует по этим причудливым траекториям, но самих их нет: вот прошла блондинка с прической, как у Моники Витти, но обернулась, и мы видим, что это не она. Вот прошел мужчина, развернув газету с заголовком «Мир неустойчив», вот иные знакомые глазу детали вплоть до щепки в бочке, но главного здесь нет. Антониони создает в финале опустошенное пространство, концентрируя до пределы смыслы, которыми он насыщал нарративную ткань в течение фильма. Марлен Хуциев, снимая «Июльский дождь», писал, что ориентировался прежде всего на «Затмение». Было ли отчуждение в советском обществе? Эвальд Ильенков считал, что да, но как раз Хуциев снимал фильм именно об экзистенции, а не о социально-экономической формации, оттого он более сартровский, чем «Затмение». Но разве это имеет значение сейчас, когда СССР больше нет, и реалии, о которых говорит Антониони – это и наш мир тоже?
1.6 млн 
470.8 тыс 
6 тыс 
1