«О счастье мы всегда лишь вспоминаем. А счастье всюду. Может быть, оно — вот этот сад осенний за сараем и чистый воздух, льющийся в окно…»
… мне кажется, что у каждого человека в его душе звучит тихий-тихий звук, его нота. Это звук его единственности, его существа, его сути. И вот, если звучание совершаемых человеком поступков не совпадает с этим звуком, с этой нотой, человек не может быть счастлив…
(Из кинофильма «Без свидетелей»)
Передать в словах всё очарование и всю прелесть однодневной зарисовки из жизни французских буржуа, выполненной изящно, в стиле рисованных миниатюр, – почти непосильная задача, но, кроме декоративного, есть в ней и что-то литературное, эссеистическое, неуловимо бунинское вопреки первоисточнику Пьера Боста, а именно: настроение с оттенком nostalgie, вокруг которого вьётся живая вязь эпизодов. Переживания главного героя об ушедших днях, о сознательной преданности импрессионизму вразрез с симпатиями к работам Ван Гога и Сезанна – это результат продолжительного пути. Месье Ладмираль, переступив порог семидесятилетия, сохранил интерес и к жизни, и к живописи, тем не менее обе коварные особы скоро простятся с ним, поскольку уже его «око зрит невидемейшую даль, сердце зрит невидемейшую связь, ухо пьёт неслыханнейшую молвь». Перепалки со служанкой и рисование составляют будни художника; по воскресеньям почтенного господина навещает сын с женой и детьми. «Вдыхайте воздух счастья, вы же за городом!» - наставляет мальчишек их мать, Мари-Терез. Но, ах, если бы вместе с этим воздухом можно было наполнить лёгкие, а вслед за ними – и каждую клеточку тела абсолютным счастьем! Месье Ладмираль чуть ли не физически ощущает: самое ценное витает фимиамом над головой, утекает, улетает, исчезает невосполнимо, как молодость, и не даётся в руки – многоопытные, натруженные руки, что демонстративно попадают в кадр крупным планом ближе к финалу картины.
Давая точные, исчерпывающие характеристики персонажам экранизации словесно и визуально, Тавернье принимает в расчёт мельчайшие детали романа и даже придумывает дополнительные. Спонтанная поездка отца с дочерью за город и, по-видимому, прощальный танец в уличном кафе – его световой блик на тёмных аллеях одиночества героя. Сабин Азема, пока ещё не эксцентричная дама с рыжей шевелюрой, что позже станет визитной карточкой актрисы, а молодая женщина с каштановыми волосами и точёной фигуркой балерины из музыкальной шкатулки, – светлый луч и на жизненном горизонте своего экранного родителя, и в самой киноленте. На фоне солидного по внешнему виду и поведению брата, которого Ладмираль внезапно желает нарисовать в пурпурных тонах, Ирен сама выглядит готовой к любым авантюрам пурпурной кошкой «в прозрачной короне в цветных огоньках» из детского стихотворения. Порывом свежего ветра врывается она на пару часов в размеренный загородный быт со своими собакой, автомобилем, телефонными звонками и массой весёлых затей. То, что не удалось представителю старшего поколения, кажется, нашло воплощение в ней - свободной, энергичной, живущей по собственным правилам, - ан нет, из уст покойной матери в фильме дважды прозвучит адресованная любимице фраза: «Когда ты поймёшь, что от жизни не стоит требовать слишком многого, Ирен?» А выбравший классику в изобразительном искусстве отец между тем вовсе не так несостоятелен, как можно подумать сначала: он расслышал индивидуальную мелодию души - честную, хоть и тихую - и сберёг её. Раз за разом рисуя излюбленные уголки ателье и сада, он не расписывается в творческом бессилии. Скорее, это следование своей личной, ненадуманной миссии живописца и примета пусть не запредельного, журавлиного, а кроткого, стабильного счастья. Быть собой, быть искренним. Жить, преодолевая сомнения. Замечать краски окружающего мира и возвращать их через свои полотна. Так мало и так много!..
И всё это выразилось теперь
с отчётливостью такою,
как утреннее облако отражается
в тихой рассветной реке.
И я понял, что замысел,
который движет нашей рукою,
выше, чем вымысел,
который доступен нашей руке.
(Юрий Левитанский)
Аппетитное благоухание домашнего мармелада и пирога с ревенем от домовитой Мерседес безотчётно перемешивается с тонким, чуть сладковатым ароматом антоновских яблок. Это фильм-запах, фильм-ощущение. Простые житейские радости, испытываемые героями (вкусно поесть, прикорнуть после обеда, пообщаться с родными, поиграть с собакой), чередуются с предчувствиями и воспоминаниями, с размышлениями о возрасте, о преемственности, о предназначении человека, перемежаются аллюзиями (например, на «Земляничную поляну» Бергмана) и смотрятся так, словно ты сам – часть рассказываемой истории. Несколько раз во время просмотра ты как будто оказываешься внутри этого половинчатого уик-энда: узнаёшь секреты чайной церемонии в состоятельных семьях, слушаешь шорохи старых дома и сада, перебираешь узорчатые шали вместе с неугомонной Ирен, провожаешь домочадцев на вокзал, испытывая после прощания облегчение и тоску одновременно, и, наподобие Паганеля, не покидая кресла, проводишь чудесное «Воскресенье за городом».
Ты живёшь неброско, живёшь себе так, живёшь,
как бывается, как сбывается, как живётся, –
вот сегодня дождь, и вчера был как будто дождь,
ну а завтра, может, кто знает, может, случится солнце,
залучится солнце, случится солнце, сбежит листвой,
опадёт травой, золотой каймой обведёт фасады,
может, день один, может, луч один – но живой, но твой,
а тебе, окажется, большего и не надо.
(Светлана Власенко)
1.1 млн 
679.2 тыс 
23