Внеклассный урок
Распущенные либеральными свободами американские подростки занимаются, чем могут, одеваются, как хотят, мирно ходят в школу, тихо просиживают уроки, молчаливо выслушивают советы, становясь незаметными для всех, а потом, в один прекрасный день, собравшись с силами, приходят на занятия и расстреливают кого ни попадя, тех, кто не успел спастись.
Пипл зайдётся в истерике, запретят какой-нибудь неудобный фильм, вроде 'Дневников баскетболиста', где развратному ДиКаприо приснилась шальная бойня, с размётной стрельбой. Майкл Мур с Гасом Ван Сентом отметятся актуальным муви, снятым по следам ещё не остывших тел, а их зрители будут ломать голову над тем, что же случилось, откуда взялась эта напасть. Загадки, как были, так и останутся, в обещание новых жертв: учителя привычно предложат оставшимся рассказать о себе, а те промолчат, копя внутри обиду и злость, не зная, хватит ли терпения, придёт ли всему конец или к нему придётся приложить свои руки.
А вот японцы нащупали иной подход, не предлагая поговорить оставшимся, а выслушивая истории тех, кто см перешёл черту, потеряв свои или забрав чужие жизни, получив возможность не сгинуть молча, а признаться, да в общем даже и не признаться, а исповедаться, по виду – в кино именно это, перед всеми раскладывая карту своего разбитого сердца, взывая к помощи из глубины опустошённой души.
Вначале учительница, растянув разговор почти на весь классный час, зайдя издалёка, обвиняет пару ребят в убийстве своей малолетней дочери, завершая долгую речь чем- то вроде проклятия, которым является подмешанная им в отместку спидозная кровь, уступая слово двум паренькам и одной девчушке, в момент, когда кино, на и на самом деле, наконец, переходит от слов к делу, выходя наружу откровениями монологов, звучащих на фоне не менее откровенных и жестоких сцен, вызывающих не столько страх снаружи, сколько поселяющих кошмар внутри, открывая лицу пустырь одиночества, по которому шёл каждый из этих детей, цепляясь друг за друга, отодвигая одну смерть другой смертью, уничтожая других, чтобы не быть одному.
Каждый из них борется за внимание, кто друга, кто матери, а кто просто всех вокруг, внутренне пытаясь, но не находя нужных средств, а их последовательное уничтожение определяет гибельность избранного пути, где смерть являет собой забранную жизнь, а никакое не избавление от одиночества, которое полностью поглощает оставшегося в живых, оставляя не в ладах с собой, чтобы продолжать уничтожать других. Уничтожать других? Вот на этот случай и приберегли учителя.
В том самом месте, где Ван Сент делает 'Пиф-Паф' японский режиссёр делает 'Бабах!', растянув его, этак мнут на десять, чтобы преподать урок одиночества, когда смерть оказывается не избавлением от горя, а погружением в пустоту, в бесконечный ужас последнего крика, того самого, кто, кажется, уже опоздал.
Начав с урока, учительница его преподала в конце, давая понять мальчику и мальчикам, что смерть - дело нешуточное, чтобы превращать её в детскую игру, когда активный игрок не подозревает о новом уровне, далёкий от логики жизни, скрытой за малодушной слабостью ребёнка, борющегося с другими, вместо того, чтобы преодолеть себя.
То и показала ему учительница, гвоздём вбивая в мозг впечатляющую точку, не оставляя сомнений в серьёзности намерений авторов предупредить о потенциальной опасности, остановить и удержать от ошибки тех, кто, в отличие от главного героя, понял её слишком поздно, впрочем, это ещё как сказать.
Актёры не выдали самого главного, сделав невозможным распознать скрытую суть, разыграв историю как по нотам, с кровавыми брызгами, немым ужасом и глазами, полными мук и тревог, в то время как режиссёр туманил взор эстетикой гулких мгновений, где в капельном дожде и лучистом солнце, протекает подчёркнуто прекрасная и неповторимая жизнь, вслед за грохотом звуков обрывающаяся заторможенным потоком распадающихся кадров, колебаниями маятника мысленно собирающихся в разрушенную судьбу и распадающихся снова: хочется вернуть, что было, ведь теперь ты знаешь, как надо шутить со смертью, теперь и мы знаем, как.
3 млн 
40.3 тыс 
18.6 тыс