Верую!
«Верую!» - четвертый фильм Лидии Бобровой, во второй раз пробующей свои силы на поприще экранизации отечественной литературы. Если картина «В той стране» была кинематографическим переложением рассказов Бориса Екимова, то «Верую!» адаптирует новеллы Шукшина, представляя своего рода триптих, объединенный общими героями, сквозными символическими мотивами и осовремененными сюжетными коллизиями. Экранизируя прозу советского писателя в контексте постперестроечной России, Боброва стремится создать осмысленное социальное высказывание о плодах «демократических преобразований» в деревне, растягивая повествование на два десятилетия.
Выбор материала также не был для режиссера случайным: расположив рассказы в определенной последовательности, объединив главных героев в единый образ, Боброва пыталась продемонстрировать эволюцию персонажа от первичного экзистенциального вопрошания через духовное ожесточение и заблуждение к духовному обновлению в вере. Нелегкая задача, особенно если учитывать тотальный комизм происходящего на экране.
Загадка литературного таланта Шукшина заключена в мастерcком ироническом снижении (но не осмеянии) русского национального правдоискательства: все ищущие истину выглядят в глазах окружающих непрагматичными дураками, и им действительно свойственна определенная нелепость, элементарная неприспособленность в быту, которая часто скрывает лень и мечтательность (не это ли погубило Обломова?)
Героя фильма отрезвляют строки из «Мертвых душ», при этом не только буквально, но в аскетическом смысле – они ободряют его, задавая вектор экзистенциального поиска. Трезвение – начало всех добродетелей, без него невозможны никакие перемены, потому, очнувшись от суеты, герой ищет, осознавая противоестественность сложившейся социальной ситуации, он еще не способен смотреть вглубь себя, но процесс поиска истины уже запущен.
Всякий новичок легко попадает в ловушку, и герой не становится исключением: духовная нетвердость, парадоксальность, софистический алогизм любых заблуждений явлена в образе попа-расстриги, пытающегося опьянить героя как телесно, так и духовно, опутывая его ложью взаимоисключающих суждений. Истину надо искать лишь на трезвую голову, без экзальтированного самоедства и истерик, так свойственных русскому человеку. Ожесточившийся в скептицизме главный герой так боится стать жертвой новых заблуждений, что все больше погружается в недоверие к людям.
Боброва мастерски, по принципу антитезы ко второй истории, выстраивает третью: все в «Залетном» противоположно попу-расстриге, его мудрость тиха и проста, это бесстрастная радость о Боге, мире и человеке, в о время как «вера в объективность» у расстриги фанатична и неадекватна, ибо пропитана страстями. Полемизируя с материализмом, Шукшин и Боброва громят его на его же территории: умение слышать и чувствовать объективный мир с неизбежностью приводит к вере в Того, Чья сила и мудрость его сотворила. Герой проходит путь от алкоголика, бредящего контактами с НЛО, к трезвомыслящему человеку, стремящемуся восстановить храм.
Таким образом, полюсом драматического напряжения становится бинарная оппозиция трезвый/пьяный, понимаемая, как в телесном, так и в духовной смысле. Опровергая доводы советской пропаганды, Шукшин и Боброва показывают нам, что неистовость неверия и скептицизма, истерика с пеной у рта, так свойственная атеизму, прямо свидетельствует о том, что именно они схожи с пьянством, в то время как вера трезва и ясна, тиха и проста. Духовные заблуждения человека – следствие его невылеченных страстей, потому все идеологии так схожи с алкоголем, люди легко пьянеют от лживых обещаний и грез о «светлом будущем». Трезвость ума и вера в Бога – необходимые компоненты целостного мировоззрения, неуязвимого в век духовного дурмана и многочисленных обольщений.
Молитва Николая Сербского, читаемая молодоженами в полуразрушенном храме, по-детски проста и вместе с тем всеобъемлюща в своих прошениях. Ветхий храм национальной души русского народа, обескровленного пьянством, как телесным, так и духовным (в этом смысле ХХ век можно уподобить гигантской попойке) становится местом осознанной молитвы. «Дом Мой домом молитвы наречется; а вы сделали его вертепом разбойников» (Мф. 21:13) – грозно обличает иудеев Спаситель, приводя им в свидетельство слова пророка Исайи (Исайя. 56:7). Разве они не применимы и к нам?!
Слава Богу, что после всех потрясений ХХ века, Он стал изгонять торгующих из наших душ, что начал лечить наши страсти, отрезвляя от заблуждений! И если мы, русские, хотим сберечь себя как нация, то должны сохранить этот вектор движения к Богу, врастая в молитвенную жизнь Церкви. Именно к этому и призывает нас картина Лидии Бобровой.