Служитель вечной правды
Нездоровым людям обычно внушают: «Ты должен захотеть поправиться, иначе лечение бессмысленно». Но если больному хорошо в состоянии недуга, то вмешательство может только навредить. Перетрудившийся, очевидно, на возделывании научных полей, Андрей Коврин вернулся в знакомое имение Песоцких за успокоением, умиротворением и гармонией. Чехов сделал персонажа магистром философии – не потому ли, что хотел определить ему участь странника, покинувшего родное гнездо и потратившего жизнь на поиски нового? Ведь это только кажется, что умному человеку будет хорошо везде, где его понимают, уважают и ценят. На деле же увертлива нить, по которой он, словно гость египетской пирамиды, может найти дорогу обратно – к самому себе настоящему. Естественность нередко идет вразрез со здравомыслием, как и гениальность едва ли сочетаема с пресной ординарностью.
«Черный монах» – повесть о мироощущении во всех смыслах ненормального человека. Экранизация Ивана Дыховичного наследует основную идею, но раскрывает ее немного по-другому. В отличие от эпохи позднего СССР, где молодой постановщик уже не был скован силками надзора и настойчивыми пожеланиями худсовета, конец девятнадцатого века благоволил образу главного героя, оставшемуся в истории. Коврин в исполнении Станислава Любшина – немногословный, вечно сконфуженный интеллигент, привычным состоянием которого является скука. Днями блуждает среди величественных деревьев, слушает пафосные речи бывшего опекуна о достоинствах сада и купается в обожании повзрослевшей подруги. Такая обстановка должна укрепить разболтанные нервы, но происходит обратный процесс. Дыховичный подводит героя к судьбоносному появлению черного монаха, но проблема в том, что его-то фильме и нет. Картинка теряет насыщенность красок, экран становится монохромным, а приятное мужское лицо расплывается в полубезумной улыбке. Вот-вот послышатся наставления о служении вечной правде, природной исключительности и высоком предназначении ненормальности, но вне мистического ореола они теряют минимум половину эффекта.
Сложно сказать, почему Дыховичный на пару с Сергеем Соловьевым по сути «выключили» заглавного героя. Фигура монаха, если обратиться к повести Чехова – композиционный портрет Коврина, старика Песоцкого и его дочери Тани. Об этом говорят детали внешности, черты лица, движения рук и стойкое ощущение, будто загадочный мираж – воплощение прошлой жизни Андрея, которая не отпускает его именно сейчас, когда он запутался. Справедливости ради, контрастности характеру самого магистра – до осознания живительной энергии своего таланта и после принудительного лечения – фильму также недостает. Далеко не случайно первым в списке ролей идет не Любшин, как того требовало точное соотнесение фильма с книгой, а Татьяна Друбич. Объясняется ли такой перекос наличием в создателях ее мужа Соловьева, или это веяние свободного времени, но центром притяжения оказалась не сюрреалистическая фантазия, а вполне реальная девушка. Задумчивое лицо с опущенными книзу уголками губ – хрустальное воплощение чеховской тоски, ребенок классической литературы и светлое дитя русской культуры.
Благодаря съемке значительной части киноленты «от первого лица», именно Таня Песоцкая выступает рассказчиком, подпитывая в Коврине ощущение исключительности. Залетевшая в фильм словно бы по ошибке сцена с обнажением подчеркивает достоинства «земной жизни», в которой крайне мало философских теорий, но достаточно – простого человеческого счастья. Необходимость следовать чеховскому тексту слегка порушила естественное продолжение взаимоотношений мужчины и женщины, поэтому и фильм в итоге воспринимается как нечто самостоятельное, для которого повесть стала лишь необходимым обоснованием. Духовное начало человека невозможно без физического – эту мысль Дыховичного стоит считать ключевой. И хоть черный монах подвергает сомнению нравственную ценность римлян, утверждавших, что «в здоровом теле – здоровый дух», а поверить ему не получается. Слишком уж заметно уступает эфемерная сущность, сведенная к безликой галлюцинации, очарованию живой, искренней и преданной девушки, в которой невозможно признать «согнувшейся, съежившейся и точно состарившейся сразу на десять лет» от предложения руки и сердца Тани.
Дыховичного можно было бы упрекнуть за чрезмерную изобретательность, но сложность в самой повести Чехова. Примерно наполовину она заполнена красочными описаниями пейзажей и поместья, что воссоздать было затруднительно. Интересные метафоричные кадры, игра со светом и тенью, дословный перенос диалогов говорят об уважительном отношении режиссера к писателю. Нельзя сказать, будто снято совсем не о том, и утрачена основная идея. Метания души прекрасно проиллюстрированы через шальные порывы ветра. Дыховичный и Соловьев обеспечили новое прочтение, когда это выражение еще не обзавелось устойчивой негативной коннотацией. Блеклая игра Любшина и акцент на женских достоинствах Друбич не избавили сюжет от нравственной драмы. Ослепленный манией величия человек не может считаться нормальным, но лишь в таком состоянии он счастлив, хочет нести пользу, не знает устали и способен свернуть горы. Его состояние сродни глубокому сну, вызванному пьяным забытьем, и конечно таким героя принять может лишь он сам. Боль и разочарование неизбежно селятся в душе, не покидая ее до любого из возможных итогов. Вечная правда в интерпретации черного монаха такова, что она – всего лишь очередной миф, вера в который обеспечивает ложное счастье. А реальное ведь вот оно – с огромными карими глазами. Философия предстала беспощадной наукой, какие очертания ни обрела бы она на экране.
