Суровая, серо-зимняя, послевоенная пора сталинских репрессий и ночных арестов на протяжении всей ленты крутится вихрем и скрипит совсем как старый ржавый флюгер, разве что ржавчина рыже-коричневая, а фильм - почти весь - выдержан в грязно-серых тонах. В этом вихре не выжить людям, воспитанным для комфорта и благополучной старости - эта аксиома послевоенного времени актуальна еще со времен Скарлетт О'Хара и гражданской войны в молодой Америке, описанной в митчелловских 'Унесенных ветром'.
- Смотрю я, Фаина Семеновна, вы на все руки мастер. И пальто перелицевать, и пеленок нашить, и кашу сварить...
- Да. Для этого я заканчивала Сорбонну.
И этот вихрь, умышленно или не очень, сталкивает лбами двух девушек - интеллигентную, тонкую, бледную и рыжеволосую еврейку Ирину Зальцман, молодого специалиста по врачебной части, и выросшую среди воров широколицую крепкую Любку, некогда криминального авторитета - 'краля', которая, хотя и баба, 'всех за пояс заткнет'.
- Люба, но Вас же заставляли этим заниматься?
- Что значит заставляли? Я в семье была, в деле была.
Этих двух столь непохожих женщин объединяет полсутертое, полузабтое воспоминание о встрече на вокзале в семилетнем возрасте, любовь к маленькой Сонечке, внебрачной дочери Ирины, и тяжелая судьба. Тяжелая совсем по-разному, но выдержанная с истинно женской терпеливостью - тоже общей.
Мечтательная, неприспособленная к жизни Ирина, на тот момент едва закончившая школу, была любовницей женатого аспиранта и верила, что он ее любит, даже доедая последние крохи на последних месяцах беременности.
Любка, оставшись после смерти приемного отца (раскулаченные родители продали ее мечтавшей о детях воровке Катьке за буханку хлеба и банку сока) пятнадцати лет, взяла в руки все дело, потому что головастая. 'У меня в голове сразу весь план был, а этим что? Убить, ограбить...' - говорит она. Боязнь и уважение, которые эти суровые уголовники питали к молоденькой девушке, внушает мне безграничное восхищение, честное слово. Я бы тоже так хотела. 'Любке ни слова. Пришибет всех.' Но Любка все это не нужно. Она хотела простой, честной жизни с любимым Костиком, чтобы 'все было как у людей', ведь их уже скоро 'не двое будет, а трое'. Но во время милицейской облавы Любка теряет и любимого, и ребенка. Кстати, именно в этой сцене я убедилась, что Константин тоже любит Любку (выскочив из окна, он не пускается наутек, а помогает вылезти девушке), а криминальная команда всегда беспокоится о своей юной предводительнице ('Шухер, легавые! Беги, Любка! Беги!' - доносится из соседней комнаты).
И вот они живут в одной квартире и вместе преодолевают все трудности, весь бред своей жизни. Они выживают. Не ждите от этого слова какой-то крови, непреодолимых препятствий - они не вгрызаются зубами в сырое мясо и не махают сверкающими клинками. Их выживание чисто по-женски мелочно и уютно: Любка беззастенчиво ставит на место наглую соседку, отвоевывает примус, отговаривает Ирину покупать драную шубу, которую ей норовят всучить, и дарит красивое синее пальто, купленное на свои деньги.
- Мне даже показалось, что мама вернулась.
Жизненная сила, энергия и своеобразное чувство юмора Любки поддерживает хрупкую, благовоспитанную и несчастную Ирину во время травли 'убийц в белых халатах', да и просто в сложных житейских ситуациях.
Есть, конечно, несколько непонятных моментов. Почему мать уговаривает свою беременную дочь на позднем сроке ехать к черту на куличики, чтобы заработать деньги? Неужели Ирина до того самого звонка в Москву отцу Сонечки, который стал 'большим начальником', верила в его любовь? Считала ли она, что человек без образования - не человек, обещая Любке обучить ее на медсестру и 'сделать из нее человека', выслушав повесть о жизни Любовь Никитишны и признав ее умным и сильным человеком? И сколько можно уже считать Сталина чудовищем?
Но в целом - фильм очень хороший, добрый, жизнеутверждающий, хотя и несколько женский. Смотрите и не пожалеете