Романтизм состарился и стал конспирологией
Стивен Спилберг — один из тех режиссёров, чьи фильмы умеют оставаться внутри надолго. Не обязательно за счёт сложности или радикального авторского жеста, а благодаря редкому умению говорить с огромным количеством людей одновременно и при этом не превращать историю в безликий продукт. Поэтому особенно странно видеть его новый фильм о первом контакте — «День разоблачения» — настолько пустым и бездушным.
Тем более что сама идея звучит сильнее результата. Мы живём уже не в мире, где разговоры об НЛО существуют только на периферии культуры. После публикаций NYT о неопознанных аномальных явлениях, военных видео, слушаний в Конгрессе и официальных дискуссий тема первого контакта перестала быть исключительно территорией маргинальных конспирологов. И Спилберг, кажется, понимает это: его интересует уже не вопрос «одни ли мы во Вселенной?», а другой — если правда существует, кому она принадлежит и кто имеет право её раскрыть?
На бумаге это прекрасный конфликт. Есть правительство, корпорации и другие избранные, которые знают о существовании внеземной жизни, и есть человечество, якобы не готовое к правде. Перед нами спор о цене информации, доверии к обществу, власти и национальной безопасности — спор, постепенно расширяющийся до вопросов религии и права одних людей решать, что позволено знать всем остальным.
Но фильм почти ничего не делает с этим материалом.
Вместо исследования идеи мы получаем только ингредиенты общего блюда. Религия — есть. Национальная безопасность — есть. Страх массовой паники — есть. Недоверие между обществом и государством — тоже есть. Но всё это живёт в отрыве друг от друга. Темы не превращаются ни в конкретные вопросы, ни в послания, ни в живые конфликты — они просто присутствуют. И, видимо, самого перечисления уже должно быть достаточно, чтобы фильм казался глубоким и наполненным «правдивой правдой».
Но так это не работает. Особенно в кино, которое претендует хотя бы на минимальный мыслительный процесс.
Лучше всего авторская надежда проявляется в сцене с пожилой монахиней, которая воспринимает существование внеземной жизни не как угрозу вере, а как подтверждение величия сотворённой Вселенной. В этой реплике чувствуется сам Спилберг — тот самый режиссёр, который всё ещё хочет верить, что неизвестное может не только пугать, но и дарить надежду.
Раньше чудо у Спилберга приходило к ребёнку. Теперь же оно спрятано в секретных штабах, военных программах и государственных архивах. По сути это всё тот же поиск чуда — изменилась лишь оболочка. Молодёжная вера сменилась недоверием, а надежда — подозрением, что где-то наверху давно знают правду и просто не хотят ею делиться.
Многие наверняка увидят здесь зрелость автора: мол, Спилберг отказался от наивного романтизма «Инопланетянина» и теперь смотрит на первый контакт с опытом, осторожностью и недоверием. Но у меня осталось другое ощущение: романтизм просто стал конспирологией.
При этом сама сцена с монахиней не рождается из общего повествования — она будто просто вставлена в фильм. Поэтому и возникает ощущение, что вся картина была снята ради одной этой мысли, а всё остальное стало слишком тяжёлой и неуклюжей конструкцией вокруг неё.
И здесь интересно вспомнить историю создания фильма. Спилберг сам набросал в поезде десятки страниц заметок с идеями будущей картины, а превращать их в полноценный сценарий уже предстояло Дэвиду Кеппу. И у меня появилось субъективное ощущение, что Спилберг изначально хотел вместить сюда слишком многое: первый контакт, веру, надежду, конспирологию, государственный контроль, цену правды и право человечества на неё. А Кепп пытался собрать все эти заметки в единый сюжет, не растеряв ни одной из идей.
Только идеи плохо сходятся в одну историю, не повреждая её логику. Переосмысление Спилбергом первого контакта, чуда и веры действительно видно, но существует оно отдельно от самого фильма — скорее как несколько заметок автора на полях сценария.
Сам по себе такой поворот мог бы быть интересным. Проблема в том, что фильм не способен убедительно построить даже собственный мир. Секретное подразделение выглядит как декорация из телевизионной передачи о военных тайнах. Персонажи почти не существуют за пределами своих функций. Мы не знаем их, не понимаем их прошлого, не чувствуем внутренних конфликтов. Они приходят в кадр не как люди, а как носители позиции: этот хочет раскрыть правду, этот хочет её спрятать, этот должен сомневаться, этот — угрожать.
Из-за этого ты не можешь проживать происходящее вместе с ними. Более того, большую часть времени не возникает даже ощущения, что сами герои понимают происходящее лучше зрителя. В начале ты ничего не понимаешь. В середине тоже. К финалу яснее почти не становится. И это не продуктивная недосказанность, заставляющая строить теории. Это сюжетная пустота, в которой тебе просто не дали материала для размышления.
Идея фильма — заслуживает ли человечество знать правду — в итоге оказывается намного больше самого фильма. Она буквально съедает его. Спилберг хочет поговорить о религии, политике, доверии, массовой панике, конспирологии и надежде, но не превращает этот разговор ни в живую историю, ни в убедительный конфликт.
Поэтому особенно обидно сравнивать «День разоблачения» с «Прибытием» Дени Вильнёва. Там первый контакт раскрывается через конкретного человека: его память, выбор, боль и личную историю. Большая идея существует не вместо персонажа, а через него. У Спилберга же идея висит над картонными фигурами и ждёт, что одного её масштаба будет достаточно.
Не будет.
В итоге получился фильм о метаморфозе самого Спилберга, но не фильм о людях, которым предстоит столкнуться с величайшей правдой в истории человечества. Режиссёр всё ещё ищет надежду и всё ещё хочет верить, что контакт способен объединить нас. Только теперь он делает это через недоверие ко всем — к государству, обществу и самой способности человека справиться с правдой.
И, наверное, в этом самая точная формула картины: Спилберг хотел рассказать о том, кому принадлежит правда, но снял фильм, которому невозможно поверить.