Как прекрасно то искусство, которое не стремится нравиться, как хороша та картина, что и не собирается быть понятной, насколько завораживает то творчество, что вовсе не для людей, не для показов, не для восхищений и рукоплесканий. Все это потеряется под наслоениями великих, краеугольных и поворотных, останется незамеченным серой массой публики, будет обругано острыми языками критиков. Во всем этом нет и толики утилитарного смысла. Ни актуальности, ни монументальности, ни даже нравоучительности. Нам такое искусство ненужно. Оно антинародное, декадентское, снобистское. От него тянет горьким запахом ночного кофе, тяжелым дымом сотой сигареты, пылью и тленом темных комнат, заваленных этажерками старых книг, тусклыми окнами на страже одинокого полумрака. Таким авторам давно не интерес окружающий мир, его постоянные проблемы, творчество для них – форма отражения собственного сознания. А остальное, внешнее – такое скучное, такое насущное, такое настоящее и вещественное, что и говорить не хочется. Уж лучше уйти в мираж, выдумать себе конфликт, найти его решение и наплевать на зрителя, читателя. Это не наша реальность, а его – автора.
Трудно сказать, насколько венгерский режиссер Бенедек Флигауф соответствует описанному образу свободного асоциального художника, но его фильм «Чрево» явственно тяготеет к элитарному и сакральному. Пожалуй, он не только «не для всех», но и во многом для себя, то есть для режиссера. Впрочем, массовый вкус всегда считался эквивалентом вульгарности и неразборчивости, поэтому народному мнению такие ленты неподвластны. Но и попытки положить фильм на аршин киноискусства, посмотреть на него как на репродукцию реальности, запечатленное время, авторское высказывание все так же исчезают в гулкой пропасти эгоцентризма или чего-то еще. Ну нет здесь жизни, свежего воздуха и настоящих человеческих чувств. Сопереживать можно, но недолго. Внимание привлекает не изменчивость художественного ткани произведения, а какая-то нафталиновая странность поведения персонажей. То ли они такие манерные, то ли просто аутисты.
«Чрево» наполняет легкие безвкусным синтетическим запахом музейного хранилища. Оно пронизано временем: эпохами, культурами, памятью, прошлым, настоящим, забытым и затерянным. Но в отличие от времени реального – в вечном движении, самообновлении, неудержимом напоре, музейный подвал вмещает в себя время остановленное, насильно зажатое в стенах и ветхих предметах. Даже видимый простор моря, угадываемый шум бриза, соленая свежесть пространства обращаются в некий вакуум. Режиссер до предела «остраняет» мир, не наблюдает его, а воссоздает в своем сознании. Лишает зримого и знакомого, оставляя лишь собственную фантазию.
Приметы надменной художественности подстерегают в каждой секунде. Камерность, интимность происходящего подчеркнута, как надпись: «Не влезай – убьет». Почти все сцены построены на игре только двух актеров, комнаты непременно темные, а солнце постоянно прячется за облаками. Огромные глаза Евы Грин непроизвольно стягивают внимание зрителя, все больше гипнотизируя и по-прежнему «остраняя», нагнетая сюрреализма. От смертельного скрежета автомобильной аварии ее героиня не поворачивается в ужасе и не голосит страшным воплями, видя труп любимого. Это слишком по-настоящему, так бывает, так неинтересно. Эстетическая реальность картины противится всему материальному, для нее инородны откровенные эмоции. Поэтому огромные бездны опустошенных глаз Евы Грин смотрят страдающим взором икон. И все в нарочитой тишине, в медитации, в холодном созерцании. Запретная инцестуальная страсть проносится, словно вожделенное дуновение морозного колючего воздуха. Именно это чувство органично фильму, в нем чудится и ноющая, по-мазохистски возбуждающая боль и замирающее дыхание наслаждения. К чему же ведет Флигауф? Конечно, не к счастью – оно, как обычно, уныло, и не к надежде, оно попросту бездарно. А финал должен быть трагичным, но не вонзаться копьями патетики, а безжалостно саднить неизлечимой раной. Беспомощность, неотвратимость, фатальность бытия! Вот как надо. Экзальтированно, поэтически, метафорически.
Сюжет спекулятивный. Про клонирование человека и психологические последствия. Мальчик и девочка дружили так трепетно, так очаровательно, как только умеют дружить маленькие дети. Она зачем-то – неважно зачем – уехала в Токио. Через 12 или около того лет вернулась. Взрослая, он тоже вытянулся ростом, обзавелся щетиной. Но магическая, безмолвная связь между ними все также цела. Авария. Он умер. А она не выдержала горя и решила оживить свою не случившуюся любовь. Не помогло. Вывод: мертвую любовь никаким клонированием не спасти. Всем спасибо. Занавес.
Фильм манерный, нарочито искусственный, неестественно возвышенный. Такую картину впору назвать мертворожденной, гипсовой фреской, давящей тотальным эстетическим террором. Фильм смотреть не надо, он плохой. Но мне нравится.
3.6 тыс 
1.7 тыс 
1.1 тыс