'Анна! Анна! Тишина...'
«Господин Оформитель» смешивает в себе множество направлений в искусстве от символизма и декаданса до авангарда, и с помощью этого смешения достигает основной цели: показать, как искусство становится лишь декорированием и как живая модель подменяется арт-объектом, куклой. Поклонение такому арт-объекту, возведение его в абсолют, чревато кризисом репрезентативной формы.
«Тяжкий, плотный занавес у входа…» - звучит стихотворение «Шаги Командора» А. Блока в исполнении Эдуарда Багрицкого, и это задаёт не только общий антураж картины, но и векторы, в направлении которых будут развиваться ее герои. Однако оно также позволяет сделать несколько шагов в прошлое и выстроить некую интертекстуальную парадигму. Кочующий сюжет о Дон Жуане и Каменном госте начинает своё литературное восхождение ещё в XVII веке с пьесы Тирсо де Молины «Сивильский озорник» через мольеровского и гофмановского Дон Жуана к Пушкину и, наконец, Блоку. В стихотворении последнего этот сюжет заострён на самом главном мотиве – мотиве рока, неизбежности возмездия. Мастерски нагнетая декадентскую атмосферу при помощи символических приёмов, Блок добивается нужного эффекта.
Большинство этих символов тем или иным образом оговорены в контексте фильма, да и сама финальная сцена представлена как театральная постановка, которая началась с танца мистиков, где среди не-живых тканей и масок метался живой Пьеро, а закончилась с боем часов, когда камердинер закрыл двери. Занавес.
Что же происходит дальше? Герой открывает глаза, встаёт, убегает из этого страшного особняка, и кровь у него – не кровь, а самая обыкновенная краска, эдакий «клюквенный сок». В чём же дело? Ссылка на Блока и символизм в целом диктует нормы символического видения жизни.
Символистов часто ругали за то, что они даже умереть не могли по-настоящему – для них смертный одр был только символом смерти, а сама смерть – символом вечности. У Блока читаем:
Вдруг паяц перегнулся за рампу
И кричит: «Помогите!
Истекаю я клюквенным соком!
Забинтован тряпицей!
На голове моей – картонный шлем!
А в руке – деревянный меч!»
Смерть кукол не настоящая, а игрушечная, и весёлый балаганчик может закрываться и открываться в любое время. Не страшно и не больно.
Но после перформанса, разыгранного куклой-вампиром и ее верными манекенами, Платон Андреевич возвращается в жизнь реальную, где настоящая кровь, погони, бой часов, рёв приближающегося мотора... и смерть.
Если подробнее говорить о символической канве фильма, то можно выделить некие опорные моменты. В первую очередь, это, конечно же, образ самой Анны-Марии – суть сублимация живого в не-живое, механическое, доведение репрезентативного ряда до эффекта зеркального коридора, когда отражающиеся друг в друге зеркала создают репрезентацию репрезентаций, стирая исходный материал.
Анна Белецкая, живая девушка, погибла от чахотки – красивый Антиной умер в одночасье, как и предрекал Платон Андреевич. Но художник пошёл дальше Бога и решил, что победил смерть, воссоздав из воска оболочку чахоточной Анны, которая странным, мистическим образом ожила. Есть ли у часового механизма душа? Можно ли подобное паразитическое существование назвать жизнью? Нет. Эта новая Анна – нет, Мария! – не понимает искусства, не чувствует его, не осознает его как божественный акт творения.
Даже у сшитого из трупов чудовища Франкенштейна была душа, он мог любить и знал цену красоте. В данном же случае – абсолютный отказ от чего-либо плотского, создание куклы из воска и тканей отрицает всяческое ее очеловечивание. Еще не Терминатор, не киборг из металла, но уже и не человек из плоти и крови. Отвечающая требованиям эстетики декаданса вампирическая чёртова кукла, сосущая жизненные силы людей.
Какое-то преступное и необузданное влечение художника к собственному творению не может не отбросить нас в глубокую античность, где описанный в «Метаморфозах» Овидия Пигмалион влюбляется в изваянную им статую нереиды Галатеи и просит богов оживить возлюбленную. Подобных подмен в истории художественных текстов великое множество, однако они, как правило, приводят к фатальным последствиям. Не следует оставлять без внимания тот факт, что Платон Андреевич практически весь фильм бегает по Петербургу от словно бы из ниоткуда возникающих фантомных автомобилей. Он боится попасть под колёса Системы, боится быть раздавленным механизированным, не-живым веком машин и часовых шестерёнок:
Пролетает, брызнув в ночь огнями,
Чёрный, тихий, как сова, мотор.
Безотчётный страх людей перед «адскими машинами» отразился в творчестве писателей и поэтов начала века (например, Александр Грин «Серый автомобиль»). Он передаётся по наследству нашему Платону Андреевичу и, в конечном счете, настигает роковыми лучами фар.
Возвращаясь к Блоку и его «Шагам…» нельзя не вспомнить стихотворение Георгия Иванова, написанное в 30-ом году:
Холодно бродить по свету,
Холодней лежать в гробу.
Помни это, помни это,
Не кляни свою судьбу.
Ты еще читаешь Блока,
Ты еще глядишь в окно,
Ты еще не знаешь срока —
Все неясно, все жестоко,
Все навек обречено.
И конечно, жизнь прекрасна,
И конечно, смерть страшна,
Отвратительна, ужасна,
Но всему одна цена.
Помни это, помни это
— Каплю жизни, каплю света...
«Донна Анна! Нет ответа.
Анна, Анна! Тишина».
Конечно же, такие тексты могли рождаться только в Петербурге – Северной Пальмире, продуваемой ветрами с Финского залива. Химерный, двуликий город наводняет свои каменные улицы призраками разыгравшегося больного воображения жителей. Раз побывавших там он больше не отпускает, выпивая все соки. Петербург – такой же вампир, как восковая кукла Анна-Мария, такой же прекрасный и беспощадный. Петербург – город, боящийся тепла.
В одном из интервью Авилов признался, что из поездки на съемки в Петербург он запомнил лишь постоянные ветры и бесконечные кладбища, по которым его таскал режиссер. На самом деле было всего одно – Смоленское православное, и лишь по той причине, что именно там находится могила Блока (даже здесь между Платоном Андреевичем и поэтом стоит знак равенства).
Авилов и Блок встречаются на старой фотографии, стоящей в квартире художника. Конечно же, такого просто не могло быть – слишком рано умер Блок. На месте Авилова на этой фотокарточке на самом деле находится Багрицкий – тот, чей громоподобный голос звучит в конце фильма. Как видно, система двойников, масок и подмен развёрнута в фильме даже на таких глубинных слоях.
Итак, попав под колёса Системы, художник погибает, как погибли многие в то время (Гумилёв, Блок, Есенин), однако если бы фильм закончился визуальным воплощением последних строк в двух совершенно разных стихотворениях Блока и Гумилёва («Когда оттуда ринутся лучи» - Блок и «Только оттуда бьющий свет» – Гумилёв), это было бы слишком страшно и безысходно.
Следующие затем тихие картины природы и развевающийся на ветру шифоновый шарф под умиротворяющую музыку Курёхина тонкой вуалью обволакивают измученные глаза и души зрителей.
Натура всё равно возьмёт верх над искусственностью, так же, как Нил на юге каждую весну разливается за дамбы, а Нева на севере - топит проклятый небом город.
10 из 10
3.3 млн , ...