Место правосудия
Есть в обратном отсчете что-то чистое и безжалостное: неотвратимость арифметической регрессии, не оставляющая места для альтернатив. Десятый «негритенок» ненароком поперхнулся отравленным мартини. Девятая сладко уснула после львиной дозы трионала. Восьмой гуляет на террасе, покорно подставляя затылок тяжелым предметам, чтобы не нарушить условий смертоубийственной считалочки и не пропустить своей очереди. Три плюс один всегда равняется четырем (четыре удобно уложенных трупа в гостевых спальнях). Один из двух оставшихся под конец, если подходить с точки зрения логики — либо убийца, либо мисс Марпл. А когда последняя единица дрожащими руками накидывает на шею петлю, гипотетически не остается никого, кто мог бы заботливо поднять упавший стул и объяснить притихшей аудитории, где допущена ошибка в вычислениях.
Советские экранизации британского часто грешили (или, напротив, блистали) легкой изоанекдотичностью, для предмета отображения даже лестной. «Десять негритят» — не исключение, но здесь чинные беседы, личные пространства, приватные умопомешательства, флегматичные зверства — вся эта дистиллированная «английскость» не привносит комического, напротив. Церемонные взаимоотношения внутри полузнакомой компании удивительно созвучны голым скалам и тусклому солнцу над серым морем, туманному утру, когда десять гостей мистера Онима отправились на Негритянский остров, предощущению конца. Идеально отштукатуренный фасад маленького социума кажется непроницаемым: там, где герои современных слэшеров дрожали бы от ужаса, леди & джентльмены спокойно рискуют жизнью ради четырехразового питания и, если и разбредаются по углам, то не от недомыслия, а из викторианских представлений о приличии. И только черно-белые флэшбеки, нарочито контрастные, почти неуместные в своей откровенной демонстрации страха и стыда, напоминают о том, что перед нами — сплошь убийцы.
Близко, следуя сюжетной канве оригинального романа, любовно воспроизводя его атмосферу, Говорухин отмежевывается мировоззренчески. Агата Кристи конструировала идеальное преступление (десять человек на острове, один из них – маньяк), где идея воздаяния за лихую езду, дрогнувшую из-за похмелья руку и другие ненаказуемые частности была лишь деталью орнамента прогрессирующей мании, самоуспокоительной оговоркой психопата. У будущего автора «Ворошиловского стрелка» все иначе. Не место преступления, но место правосудия: здесь ведется следствие, даются показания, выносится приговор. Не смертный. Вопреки неуклонному росту количества трупов, наказанием выступает скорее тюремное заключение в этом месте безнадежности, разное по продолжительности в зависимости от степени вины, но всегда пожизненное. Это переосмысление сюжета происходит при минимальном сопротивлении материала, словно вероятность подобной трактовки всегда была присуща знаменитому роману. Естественно отпадает финальная часть с полицейским расследованием: вердикт не подлежит обжалованию. Уместным оказывается типичное для Кристи сведение второстепенных персонажей к сюжетной функции и паре характерных черт. Зрителям-присяжным так даже проще установить состав преступления: нет искушения поддаться жалости, разве что скажутся смягчающие обстоятельства (героиня Друбич трогательно раскаивается, а герою Кайдановского невероятно идет ухмылка мерзавца и шляпа в духе нуаров). И даже изобретательная упорядоченность убийств оказывается чем-то сродни процессуальным церемониям судебного заседания.
Символичная дистанция между подписью на приговоре и пулей в черепе: сумрачная печальная картина Станислава Говорухина бескомпромиссно жестока, но при этом удивительно бескровна. Единственное исключение — самая первая смерть, длинный план с мучительной агонией и осколками бокала, вонзившимися в породистое лицо Абдулова. Словно кадр с места автокатастрофы, словно бедняга Тони Марстон был уже мертв, когда приехал сюда: сгинул в той давней аварии, когда сбил двух детей, умер среди покореженного металла, задушенный ремнем безопасности, израненный осыпавшимся ветровым стеклом. Все они были мертвы, вычеркнуты из жизни собственными делами и ошибками, осталось лишь довершить незначительные формальности. Сон бежит прочь и явь полна кошмаров. В недоверчивых взглядах друг на друга — боязнь узнать не убийцу, но обвинителя. А потом круг подозреваемых сжимается в точку и приходит понимание, что главным своим обвинителем всегда будешь ты сам.