шум и ярость
Степная приволжская глубинка. На параде по случаю взятия красными очередного населенного пункта впервые в составе большевистских частей проходят солдаты чехословацкого корпуса, примкнувшие к красным. Плотная толпа зрителей. Исключительно мужская. Почти вся в черном. Неожиданно в первый ряд этой шеренги просачивается девчонка. В белом. Ее быстро уберут из первого ряда назад - не место в этом черном мужском мире девочке. Это - почти режиссерский брак, кикс: лишний персонаж. Но с этого кадра фильм перестал для меня существовать как фильм. Он стал окном в прошлое моей семьи, моей родины. 1918 год. А значит, моей бабушке - Клавдии Никитичне Долговой, 13 лет. Она — ровесница этой бойкой девчонки, она ее землячка. Вряд ли на экране село Березовый Гай Самарской губернии. Вряд ли эта девочка - любопытная и энергичная Клава. Шансы почти равны нулю. Но именно, почти. Это, если не именно само это село, то все равно где-то рядом. Бабушкины рассказы, которые слишком во многих элементах не совпадали с официальной советской иконографией. Выцветшие семейные фото: прадедушка и прабабушка - самарские крестьяне, переселенцы с Украины, смиренно смотрят в объектив, степенно сложив руки на коленях. Дед - потомственный самарский интеллигент, в красноармейской форме с винтовкой в составе большой группы солдат на каких-то военных сборах. Их жизнь, которую я знал по рассказам и фото (считай, как сказку или предание) благодаря кино ожила. Век спустя мы смотрим в лица тех, кто уже все в этой «бездне, разверстой вдали». Фильм стал свидетельством: эту большую историю творили живые люди, а не мифологические персонажи. И что же они сделали?
В год своего создания, век назад, «История гражданской войны» была предельно конкретна. Фамилии, портреты, географические привязки, названия операций. Но 100 лет истории привнесли в это кино мифологию, на которую Дзига Вертов вряд ли рассчитывал. А вот Николай Изволов подчеркнул. «Мы» в фильме - это однозначно красные, большевики. «Они» вроде бы тоже имеют имена - анархисты, белочехи, колчаковцы, эсеры, деникинцы. При этом, Вертов опускает за ненадобностью в 1921 году пояснение, что все они, за исключением чехов - тоже граждане России, соотечественники. Это они, тоже россияне, взрывают мосты, поднимают восстания в Ярославле и Астрахани, защищают пулеметной стрельбой свой штаб. Вертов снимет коллективный портрет арестованных анархистов: милые, улыбчивые русские люди, почти все курят, пряча в табачном дыме смущение от того, что свой бой проиграли. С какой стороны улицы мог бы оказаться мой дед, будь он чуть постарше? С любой! Куда бы ветер вынес.
Ветер - еще один нечаянный и сильный художественный образ этой ленты. Такое ощущение, что словосочетание «вихрь революции» родилось из вполне конкретного метеорологического явления. Клонятся аж до земли скромные карагачи в степной глубинке. Сотрясаются от ветра молоденькие деревца на станции «Пенза». Поднимаются тучи пыли на площади в Баку. Знамена ни в одном кадре не висят как тряпки. В редких слабо колышутся. В основном, развеваются. Правда ли, что в 1918 1919 году над Россией бушевали такие ветра или это эффект от съемки в 16 кадров в секунду, а ныне воспроизведенной на современной скорости в 24 кадра - не знаю. Но то, что родился образ ветра времени, который испытывает на прочность не только деревья, но и раскидывает на разные стороны баррикад людей - это точно.
Люди. Ни Ленина, ни Сталина в фильме нет. Троцкий есть. Жестикуляция с трибуны энергичная, но чего-то откровенно демонического не заметно. Колчак ни сном, ни духом не похож на Хабенского, а Чапаев на Бабочкина. В облике первого, в единственном кадре, прежде всего видны воля, жесткость и собранность. Лицо красного комдива больше всего напоминает портреты тех, кто украшает собой стенды «Их разыскивает полиция»: сочетание не самой великой образованности с физической силой и отсутствием внутренних барьеров к применению этой силы. Такое могли произойти случайно: времени и возможности для съемок художественно- осмысленного портрета у Вертова не было, а какими бывают случайные фото мы все знаем по собственным архивам. При этом, единственный кадр с Кировым сразу объясняет, почему именно Сергей Миронович стал «любимцем партии»: как же с такой улыбкой не стать любимцем? Михаил Иванович Калинин в своих очечках очень похож на сельского бухгалтера из рассказов Шукшина. Вот он со своей мелко-трясущейся пластикой стоит в кузове чего-то и обращается с пламенной речью к построенным частям. Что он кричит? Как они его услышат? У такого тщедушного человека вряд ли громовой голос. Да еще и ветер шумит. Герои ликвидации бунтов и партизанских рейдов сняты портретно. И они тоже очень разные. Кто-то, безуспешно пытаясь пригладить смоляную копну волос, улыбается, радуясь тому, что задание выполнено и бунт подавлен. Кто-то смущенно курит на палубе теплохода, пряча конфуз и сосредоточенно разглядывая собственные ботинки. « Они» разные, но и «Мы» разные.
Митинги, парады, суды, агитационные встречи. Лица. Странно, но почти не видно никакого духовного подъема. Тот факт, что низы захотели кардинально изменить жизнь в своей стране, и это совершают сейчас, на лицах никак не отражается. В них - покорность, смирение, ожидание. Может быть, именно отсутствие энтузиазма, а совсем не присутствие Троцкого в кадре, отправило этот фильм на долгую полку. Между первым показом и вторым век прошел. Но эти сто лет лишь подчеркнули: вот это коллективное массовое смирение перед неизбежным и покорное ожидания будущего не стало менее актуальным.
Крым. Атака красных на позиции белых. Цепь бойцов устремилась навстречу вражеским позициям. Где-то вдали, на горизонте, один из красных русских солдат, вступив в схватку с белым русским солдатом, повалил того на землю и занес штык над его грудью. Здесь кадр сменится. Проткнет ли русский штык русскую грудь, мы не увидим. Еще один символ. Формально, случайный. Но с расстояние в 100 лет ничего случайного уже быть не может.
Больше всего эпизодов в картине строевого марша. На параде ли, в военном ли походе, вступления в занятые города. Сотни, тысячи, сотни тысяч идут и идут, подчиняясь приказу. Они знают, откуда они вышли, современный зритель знает, что их ждет впереди. Те, кто в кадре, о своей судьбе не знают ничего. Они просто идут.
На 1-й Мещанской в Москве, с одной стороны - штаб анархистов. С другой - позиции красных. Посередине лежит человек. Внезапно он пошевелил ногой. Вот - попытался поднять голову и не смог. К нему бросаются люди, пытаются перевязать, помочь встать. Одежда его изгваздана в пыли, грязи, крови. Он просто шел мимо. Кажется, это я. Хотя меня тогда и на свете не было.
4.1 тыс , ...