Чехов. Чайка
С какой стороны подойти к жизни? Как оценить «проработанность» деталей того, в чем находишься? Или «слаженность» фраз с тобой говоривших людей?
Чеховская «Чайка» стала единственным произведением на рубеже веков, в котором последний классик русской литературы использовал исключительные по новаторству приемы. Произведение стирало собственные границы литературности и под реплики героев становилось частью жизни. Произведение ставило под сомнение используемые им же литературные приемы, например, обыгрывало собственное название и по стопам персонажей уходило в действительность, в которую зазывало и читателя (зрителя), не поспевавшего за событиями, будто молчаливо-любезно открытыми и показанными ему этими семьями, этим загородным обществом.
Постнеклассические принципы работы с героем, идеей, степень открытости диалога с читателем соединились с Чеховым, то есть с глубиной, простотой, с классикой – потому произведение вышло чисто, не вычурно, как заумные полубеседы-полуигры последних десятилетий, не навязчиво-раздражающе своей «нетривиальностью», как «сверхнеобычные» сценарии или «многослойные» романы. «Чайка» проста как жизнь и как жизнь нелитературна. И потому хорошо поставлена. И в нужном месте. Правда, через 80 лет. На сцене областного театра неизвестного города. В фильме «Успех».
Но с какой стороны подойти (к фильму) к жизни и оценить эти съемки? Кто так метко «ухватывал» действия этих людей? На сцене и за кулисами. Кажется никто. Мы. Мы наблюдали и за тем, кто так точно смог понять, что для «Чайки», для действия самой жизни на сцене нужно сделать жизнь сценой. За режиссером, которого исполнил Леонид Филатов. Или он исполнил себя?
А также за Ниной Заречной, то есть за Аллой Сабуровой, так плохо понимавшей свою жизнь до «Чайки», то есть до подсказок Чехова (или подсказок режиссера Фетисова?). Или за Тригориным, писавшим не о том, точнее «не так» и неосторожно. Или не о нем скорее. Но о Князеве, прожившим себя не в тех фильмах и не в тех ролях.
Всё не только не литературно, но даже не кинематографично – всё жизнь. Потому и приходится напоминать себе, что это картина, это фильм и у него есть авторы: Константин Худяков, Анатолий Гребнев и Вячеслав Ганелин.
И что интеллигентный взгляд на читателя, не рафинированный, не лощеный, такой, каким Чехов смотрел 80 лет назад, оказался обращенным на советского зрителя: и Худяков, и Гребнев интеллигентно познакомили нас с труппой театра через Винокурова и портреты на стенах за первые шесть минут фильма и оставили наедине с его (театра) жизнью, с жизнью актеров.
С немолодым юбиляром Павликом Платоновым, в прошлом «всё сыгравшим» и потому потерявшим всё актерское, все «характерное». С его молчаливо-преданной и безоглядно-радостной супругой Нюсей, пропускающей мимо всё, кроме шуток мужа. И с их трагедией от опасного и ошибочного, но неизбежного слияния Платонова с театром, от иллюзии тождественности своей жизни и театрального процесса и невозможности принять обратное, перенести «отпуск».
Но те, кто выдержали, те, кто не отвернулись от себя и ушли, кто признался в театральности собственной жизни, – те ожили. И потому уже на премьере не Тригорин, но Князев забыл трость в гримерке, и не Нина, но Алла могла сказать: «я-актриса».
Кто мог предположить, что вернуть человеку его человеческое лицо может театральная маска? Но в пьесе Чехова были не персонажи, а люди – не маски, потому актеры, сыграв их, ожили, оживили свою жизнь. Видимо, в этом настоящий театр.
Очевидно, фильм заслуживает высшей оценки.
6.7 млн , ...