Воющий трансгуманизм и безголосый классический танец: Кто такие «Джинджер и Фред»?
«Джинджер и Фред» — это эпос увядающей красоты, задающий тон борьбы уходящего «вечного» против наступившего «беспечного». Фильм толкает на раздумья над вопросами одиночества, причем творческого, где догорает светлый огонек ушедшего бытия.
В ранних работах Феллини, Италия — это страстно верующая страна, живущая по религиозным канонам. Она с полной самоотдачей отдает себя делу спасения души.
Но теперь 1986 год. Италия неузнаваемо преобразилась, стала рассадником пошлого гламура, преследующего (словно «Большой брат») итальянцев на работе, на отдыхе и в быту. Отовсюду внушается единственная сверхценность — «пробовать все, жить в кайф».
Уже не заведешь без оглядки разговор о холмах и степях Италии, ее величественных Аппенинских горах. Сложно вглядеться во всю их девственность… Ведь и там — билборды с рекламой съедобного нижнего белья…
Шелест их листьев заглушен массовыми телевидением и радио. Пропаганда оккупировала то пространство и внушила, что человек рожден кивать своей внутренней «прорве».
Агрессивная реклама определила за человека, какими категориями оценивать его жизнь. Человек посажен в «золотую клетку», а в качестве платы у него изъяли субъектное, творческое начало. Начало, именуемое в «научном взгляде» как «субъективизм».
В эпизодах, где показана непрошенная вездесущность этой рекламы, можно разглядеть антиутопические контуры «Дивного нового мира».
Все шесть органов чувств итальянского обывателя монополизированы производителями низкосортного «шика» и товарных «плюшек». В человеке не остается места для чего-то критически важного, с чем он приходит в мир и покидает его.
Показанная здесь Италия — уже не Италия Данте Алигьери, Сандро Боттичелли или Леонардо да Винчи… Что-то другое стало витать в ее национально-историческом воздухе – какие-то молекулы обеспеченного пост-муссолиниевского бытия… Страна упоена «джинсово-жевачным» сном.
Набожная и черно-белая Италия преобразилась в «блудливую Калифорнию», раскрашенную в самые пестрые цвета. Но такая «павлинья походка» обесцвечивает ее внутренний мир.
Ее дети осиротели, размылись понятия добра и зла. Их внутренний космос вступил в фазу ценностного хаоса. Теперь же на двух чашах весов поместились новые «гири» – скука и веселье.
Религия как носитель морали утеряла свой авторитет, перестала актуализировать мудрость. Ее дряхлые руки небрежно выронили скипетр. Его подобрал узурпатор, лицо которого скрыто во мраке, но в нем можно различить раблезианскую ухмылку.
На смену религии пришла власть «кайфа», сметающая весь итальянский исторический трагизм: имперский трагизм Цезаря и Константина; трагизм его наследия; трагизм древних фресок и императорских дворцов, погруженных в подземельное небытие римского метрополитена...
Словом, на смену всему, что ранее имело четкие контурные границы (религия, политика, искусство, наука и т.д.) пришло Его Величество «Шоу-бизнес». Все сферы повседневной и публичной жизни стали играть ему роли деревянно-марионеточных кукол, подкрашенных на имитационно-контурный манер. Кукол, которые режиссер показал в «Казанова Федерико Феллини» и «Городе женщин».
Духовный зов древнеримских предков отсекся от реалий современной итальянской жизни. В ней остались лишь блеск ярких пиджаков и примитивная нищета попсы.
В центре этого вороха – запоздалый дуэт двух светил феллиниевского кино: Джульетты Мазины и Марчелло Мастроянни. Что делают здесь они, забытые временем звезды классического танца? Неужели им суждено соединиться лишь в старости? Их старческий союз – словно аллюзия на упущенный в молодости шанс.
«Сумасшедший дом!» – горько заявляет Мазина в роли Джинджер. И это не просто «бухтит» завистливая старость. Джинджер и Фред – носители буквально «устаревшего» классического искусства танца, ныне невостребованного в испорченном миру.
«Классика» – теперь в этом слове для молодых итальянцев таится не культура как проводник, проливающий свет на таинственную загадку жизни. Сейчас для них – это лишь «дутые щеки» поседевших людей, наскучивших им своей шарманочной моралью.
Мораль эта, вопреки своей беспомощности, настаивает на своем превосходстве. Ставшая немой и утерявшая способность к диалогу, она досадно стучит кулаком по столу, чем только отпугивает молодое поколение «блудных сынов».
Травмированное «мясорубкой» XX века старшее поколение не сумело их воспитать. И поэтому они не умеют видеть за «фигой» старших настоящее, грустное лицо. Чем упускают шанс на высокий драматизм, замененный на «драйв», который имитирует жизненный потенциал.
В результате «драйв» стимулирует потребительскую культуру. Эта стимуляция имеет обратную связь. Образуется система, погруженная в техногенный экстаз, замкнутая циркулирующим хороводом мотоциклистов вокруг одиноко бродящей Джинджер.
Классика потеряла дар речи, замкнулась в собственной бессловесности, оказалась не в силах выразить свой мудрый протест. Ее дряхлые руки оказались неспособны удержать молодую энергию, полную жажды приключений.
«С виду сила! А внутри могила!» – говорит Мастроянни в роли Фреда. И хотя он постарел, в нем еще горит бунтарское чувство, жаждущее «поднять голос против всего, что окружает их». Он с негодованием наблюдает, как под влиянием этой культуры меняется жизнь.
Жизнь, в которой «дают слово и берут его назад». В которой утеряно «качество душевной непосредственности и природного инстинкта». То есть где человек теряет навык разглядывать в себе взаимосвязь двух внутренних начал – божественного и земного.
Оглядываясь вокруг, Фред говорит: «Мы с тобой привидения и призраки». Современные общество, культура и мир смотрят на таких людей «странно, будто проститься хотят».
Но в этом фильме не просто триумфально шествует «потребительский экстаз», довольствуясь «жизнью здесь и сейчас». Он смотрит в будущее и имеет свои далеко идущие планы на константу под названием «человечность».
Это подтверждается устами рыжей блудницы, изрекающими пророчество: «Мужчины будут носить детей и рожать их». Так, сталкивая гуманизм с трона Истории, в его полномочия вступает трансгуманизм. Сегодня эта проблема очень злободневна в силу того, как жестко ныне доминирует в Западной жизни гендерная идеология.
Фильм «Джинджер и Фред» аналогичен роману Достоевского «Преступление и наказание». Здесь и там за чаем герои, казалось бы, невинно болтают. Но спустя столетия чайные рассуждения Порфирия Петровича и Раскольникова о фашизме стали не досужим вымыслом, а воплотились в фашистский проект, породивший кровавое горе Второй Мировой войны.
Теперь же творец Феллини, перенимая эту линию Достоевского, через уста своих персонажей предрекает новый вызов, который ожидает человечество впереди.
Конечно, в фильме предостаточно и драматических ноток, позволяющих просто получать чувственное наслаждение во время просмотра. Ведь Феллини не был бы Феллини, если бы он не умел так изящно сочетать эти черты в своем кино.
В заключение, «Джинджер и Фред» нужно смотреть по тем правилам, как употребляется хорошее вино. Выпивая, нужно долго подержать его в полости рта, чтобы раскрылось все многообразие вкуса. А глотать следует медленно, чтобы долго оставалось такое же послевкусие.
Таков, на мой взгляд, секрет постижения драматизма Феллини, затрагивающего межличностный и исторический масштаб, а также связывающего их в тонкую разноцветную нить.
10 из 10
249 тыс 
225.8 тыс 
682