Фильм, к которому, как шляпа к Богарту, подходит штамп «лебединая песня нуара» и, посмотрев ее, можно поправлять ту самую воображаемую шляпу и нарочито небрежно цедить сквозь зубы, мол, видели мы эти нуары, знаем – плавали. Ритм первых же кадров вызывает ощущение головокружения. Чьи-то руки заводят бомбу с часовым механизмом, в голове метрономом начинает тикать, камера, как глаз накачавшегося виски Бога или Большого Брата, внимательным взглядом обводит город в головокружительном маневре. Знаменитая почти трехминутная сцена, снятая одним дублем. Человек, сказавший сам о себе, своей жизни и карьере: «Я начал на вершине и постепенно спускался», настаивал на том, чтобы даже титры «Печати» пустили в конец, дабы не нарушить очарования этого бешеного проигрыша-вступления – одного из лучших прологов в мировом кино.
Идет 1957 год, ему всего 42 года, а он выглядит полной развалиной, шатаясь в кадре гротескным монстром из старых фильмов ужасов, тушей с вонючей сигарой и гнилыми от сладкого зубами – настоящая глыба издыхающего нуара. Ну да, скажут, – грим, игра, хотя скорее тупейшая усталость... Морщины, мизантропия, сардонический смех и отвращение. Кружится голова, клонит в сон, от всего тошнит, все раздражает, все выводят по мелочам. Нефтяные вышки – там качают деньги, а он «тридцать лет на службе» и ни черта, кроме работы и отчаяния. Жизнь, эта эталонная famme fatale нуара, когда-то давала неслыханные авансы постаревшему вундеркинду, но теперь она больше не блондинка с распахнутыми глазами Риты Хейворт, а пожившая на свете достаточно умная цыганка. Больше не поет, не зазывает в дивный новый мир белозубой голливудской улыбкой, зато и не врет с три короба на все вопросы о завтра: «Зачем тебе будущее? У тебя его все равно не осталось». Появившийся в 20-м веке кинематограф – «игрушка», по мнению большого ребенка Уэллса, тоже, как и полагается вундеркинду, пообещал слишком много и слишком рано сдулся. Он продает в чужие проекты свои идеи, свой актерский талант, для того, чтобы финансировать собственные, но Голливуду не нужны его фильмы, он с холодным равнодушием складывает их на полку. «Печать зла» – прощание Орсона с Голливудом, «адьес», его последняя вечеринка, на память о которой останется фильм, выпущенный, как би-муви, и знаменитая 58-страничная писанина Уэллса, посвященная факту отстранения его от стадии монтажа. Но нет – порезанный фильм ложится на ту же самую полочку, во всеми забытую звездную пыль вечности.
Бог его знает, о ком еще доведется написать такое, поэтому, пользуясь случаем: Уэллс – Гений, и он не умеет снимать кино. Об этом говорил сам режиссер, говоря, что знает только, как не надо снимать, а не как надо. Он играл не по нотам, все делал неправильно – остриг и обесцветил свою жену Хейворт, процентов 90 стиля которой составляла грива темных волос, а самую знаменитую голливудскую немку Дитрих превратил в цыганку. Смешивал жизнь с искусством и наоборот. Слишком много Уэллса, слишком много изысканностей, красивостей, странностей.… У него не было взвешенности, чувства меры, он ломал существующие клише, перетягивал на себя одеяло, изобретал свою технику съемки, свой киноязык, за право освоить который многие сегодняшние киноделы были бы готовы сожрать свои шляпы и продать души, даже при том, что и шляпы, и души в наше время носят и имеют очень редко.
Говорят, он даже не удосужился прочитать чтиво, по которому писал сценарий и ставил «Печать зла» и, вообще, плевать хотел на все первоисточники, прогибая их под себя. Похоже, что единственный, с которым Уэллс был «на одной волне» – это Шекспир, настоящий человек Ренессанса – эпохи титанов, гипермасштабных гениев, героев и злодеев, первым почувствовавший трагический разлом между философией антропоцентризма и человеческой природой. И даже когда Уэллс не ставит Шекспира, он все равно, получается, ставит его. Высокую трагедию со всеми положенными ингредиентами – Роком, рефлексией «to be or not to be», большими людьми с большими сердцами, вмещающими в череде нелепых своих кардиограмм все сразу – и самое высокое, и самое низкое.
Барочные оппозиции – свет и тень, добро и зло. Но человек закончивший карьеру «Ф как фальшивкой», где простебал саму наивную веру обывателей в возможность отличить высокое Искусство от профанации, и сам не верил в существование Истины. Не может существовать окончательный ответ на вопрос: «Что есть человек?», кроме как сумма неизвестных субъективных представлений о нем. Все кривит, искажает штампы, играет гранями смыслов, оставляет за кадром ключевые для понимания происходящего сцены (последний прием много позже повторят братья Коэны в своих «Старикам тут не место»)... Получается, что Уэллс, по сути, предвосхитил явление постмодернизма за много лет до того, как это слово не то что вошло в лексикон, а появилось вообще.
Нет, и не будет у вас никакой истины. Дерзайте, ищите, бейтесь о Землю, падайте в нее… Жрите, пейте реальность и время, иначе они сожрут вас. Прожгите сигарный ожог в действительности, чтобы упасть туда. А уж упадете и так обязательно – будьте уверены. Нет добра и зла, есть просто тупая инерция этого падения, которое в «Печати зла» показано вначале метафорически, а потом и буквально. Вот она – судьба всех избранников Богов, получающих вместо безграничного Космоса пыльное захолустье, вместо Великого дела – грязную работу и прочие прелести этого лучшего из миров. Где люди чуть ли не жрут друг друга… И игла спотыкается об ледяное, рифленое поле пластинки, а абсолютные в своей векторной направленности герои начинают слегка смахивать друг на друга. В конце, когда как во всяком голливудском фильме, Добро побеждает Зло, рациональное, социальное (следование долгу, инструкции) одерживает верх над иррациональным, природным (хаос, загадочная «интуиция»), мы вдруг понимаем, главный ход конем – подброшенные улики, отражают реальное положение вещей. Good boys как-то уж слишком легко перенимают методы своих противников, потому что с волками жить... Ну, а главного бэдгая Куинлана становится жалко чуть ли не до слез. «Виновен», – хриплым голосом вещает он, – «Все виновны, все до единого!», – и ведь веришь же! Нет никаких «плохих полицейских», «хороших полицейских». Это все мы сами, звездная пыль… Все наши «Я», наши взлеты и падения, наши души и их составляющие. Все множественные сущности, живущие в нас, все наши противоречия и парадоксы. Либерал и гуманист Орсон не может не осудить своего фашиствующего монстра, индивидуалист и циник Орсон со всей щедростью своей мизантропической души выписывает ему индульгенцию. «Он был человеком. Разве имеет значение, что говорят о людях? Adiós». Да... Шекспиру такой, вроде эпитафии, вывод от всезнающей цыганки точно бы понравился…
1.1 млн 
471.9 тыс 
78.1 тыс