Преступление и покаяние.
Есть семь смертных грехов, а есть и восьмой, не записанный в христианских письменах, не изображенный Иеронимом Босхом на картине, ныне висящей в Мадриде, и не отомщенный у Дэвида Финчера. Речь о малодушии, порой втаптывающем человеческое достоинство в пыль. Искупать его тяжелее зависти или алчности, ибо оно медленно травит душу любому, как самый потаенный комплекс. И время его не лечит, и уж тем более не лечат исповеди Всевышнему. Вся обитель желает отцу Анатолию успокоения, пусть и не понимает за что, ведь тот не признается, как 34 года назад пристрелил своего сослуживца на захваченной немцами барже. Утренние молитвы синхронизируются с уединенным монахом, окружившем себя углем и капающим на нервы послушникам – то дверную ручку сажей вымажет, то колоколами всех перебудит или диким надрывным пением. Одному мху на острове да синей морской вечности известно, как седобородый кочегар-шалопут, отшельник средь отшельников, страдает от того поганого поступка. Выторговал жизнь и расстался с правом зваться человеком, поплясав на дрожащих коленях перед нацистами, а жизнь эта подверглась духовному дефолту.
Божья кара иронична. Советская власть забыла про остров где-то на Севере. Титр «1976 год» не переубедит органы, чекисты не нагрянут к предателю для суда по преступлению без срока давности. Высшая мера для отца Анатолия – извечное раскаяние, а не пуля в затылке. Вот он и раскаивается, утопая в собственных слезах, пока никто не видит. В повседневности он будет паясничать так же, как и в 1942-м. Судьба заслуженно увековечивает его как петрушку, тем кажется странной удивительная прозорливость в кочегаре. Но способности к ясновидению – новый виток наказания с небес, когда святость и чудотворства спасают чужих людей, но не тебя. Дилемма для отца Иова, кто вспыхивает после вопроса об убийстве Авеля Каином, для главного героя это тяжкий груз. Старый грех не замолить вылеченной ногой мальчика. Память не исцеляется пассионарным блаженством. Но блаженство – опиум для отца Анатолия. Ерничающий, разыгрывающий театральщину собственного сочинения, он забывает о Тихоне Петровиче. Иногда дозированные приступы сумасбродства необходимы, жизнь с ними невыносима...
«Я ведь не старушонку убил, я себя убил!» – устами Родиона Раскольникова гласил Достоевский. Мы помним со школьной программы, как «не тварь дрожащая» студент мучился всю толстую книжку, и никакие высокопарные формулировки не оправдали содеянного зла. Отказ от ответственности вел убийцу к нравственной казни, пока он не пришел к честному правосудию. Тогда его душа обрела покой. Отцу Анатолию же чужда мораль русского классика, каждодневное самобичевание души и сердца для него не панацея. Призраки прошлого, покрытые зеленоватой пленкой, все равно всплывут гордой статью курящего товарища, не повинующегося перед смертью. Павел Лунгин загнал своего Анатолия в ловушку морали, откуда не существует мирского выхода. Старик обречен на осознание собственной ничтожности, еще более умножающейся от выстроенной режиссером концепции – предательство на войне. До боли уязвляющая вещь способна пронзить каждого из нас, хоть среди нас почти не осталось свидетелей той кровопролитной бойни. Просто даже в современном российском кино о войне, в основном отвратительном и богомерзком, повествуется о героизме. Мы привыкли видеть в красноармейцах героев, а не крысиные морды, отчего и возникает диссонанс, словно телепатически передающийся блистательному Петру Мамонову.
Были фильмы и о предателях. В этом отношении «Остров» сопоставим с великим советским фильмом «Восхождение» Ларисы Шепитько, где показана схожая история о защитнике отечества и о трусливом подонке, шею которого даже петля отказывалась принимать. Вполне возможно, что «Остров» – прямой оммаж «Восхождению», ибо то вышло как раз в 1976 году, в котором закованы монахи Лунгина. Конечно, «Остров» не пытается сполна процитировать «Восхождение», практически интерпретацию классического русского романа XIX века. Кино Павла Лунгина близко к библейской притче, что умещается в несколько стихов. Поэтому оно не балует психологическими мытарствами, предпочитая единожды обмакнуть центральных персонажей в омут собственных грехопадений, чтобы они прошли тернистый, но укороченный путь перед обретением веры. Зачастую муки рифмуются с пейзажами Карелии и с благоговением перед иконами, как будто замаливание грехов упаковывается в почтовую посылку и отправляется Богу с указанием обратного адреса, чего не дождешься от того же Достоевского.
Но у авторского минимализма есть и бесспорное преимущество. Заключается оно не только в цитируемости и четко выверенной фигуральности фильма, но и в аккумулировании личных переживаний кочегара. Всякому к нему пришедшему для обретения веры достаточно экранных пяти минут. Да, беременная девушка еще хлебнет тяжб, но в конце ее достоверно настигнет счастье за отличного пацана; да, выехать в капстрану из СССР, пройдя бюрократический ад, нелегко, но в конце бедную женщину настигнет любимый муж. Монастырским коллегам, отцу Филарету и отцу Иову, отец Анатолий тоже не уготавливает духовных стезей, вверяя им на раздумье простые для богослова вопросы, ответ на которые и определит их финал. А что ожидает самого отца Анатолия в финале? Библия дает практическое руководство к искуплению всех семи смертных грехов, но как быть с малодушием? Совесть не почернела, как уголь в келье, так что заточение в этом метафорическом чертоге – прямая дорога к форсированию блаженства. То же и об острове, где не найти отрешения наедине с головой. Материальный мир не дает покаяния. Так, может, юродивость старика должна перейти в состояние души? Бог судья тому, кто раскаивается. И встреча с Богом – то необходимое лекарство, пусть ради него и нужно сойти с ума. Собственно, концовка «Острова» предполагает, что снизошедшая на отца Анатолия встреча – экзистенциальное знамение, когда сумасбродство оборачивается искомым транквилизатором бытия, а не реальным событием. Если покой обретается таким образом, то «проказник» все сделал правильно и снова заслужил право зваться человеком.
7 из 10
60.1 тыс 
5 тыс 
5 тыс