Про испуганную птицу
Фильм «Дело», при всей его кажущейся актуальности (и поэтому немного агрессивности), обращен совсем не к внешнему. Как и любая хорошая, крепкая история, он зачерпывает гораздо более серьезную глубину, а в такие зеркала всегда немного неловко смотреться.
Дело в том, что противостояние главного героя, Давида, практически всем остальным персонажам фильма кажется слишком понятным.
Вот актуальная для нашего мира проблема. Вот человек, поступающий смело и безрассудно. Заведомо безнадежная его ситуация вызывает у большинства окружающих его людей жалость, осуждение и раздражение. И так как фильм, хотел автор того или нет, очень своевременен, огромное количество эмоций во время просмотра фильма будет сосредоточено на этом актуальном, болезненном.
Можно бы вспомнить здесь битву Давида и Голиафа и пофилософствовать, кто же на самом деле победил в этот раз, но гораздо интереснее тот сложный путь, который главный герой, профессор, специалист по литературе Серебряного века, проходит совершенно один.
Постепенно за всеми столь же понятными диалогами фильма и сравнениями таких разных персонажей, боящихся и не боящихся бороться за свои свободы, медленно проступает боязнь самого себя. И кажется уже, что главный герой не очень понимает, зачем ему такая неравная борьба, но точно знает, что она ему нужна. Он вывешивает на балкон простыню-плакат и выходит туда же дать отпор скандирующим под его окном; он ссорится с соседкой, которую заливает; да и сама точка отсчета его страданий, эта карикатура на мэра города, казалось бы, не вписывается в образ интеллигента. Все это выглядит каким-то толкающим вперед механизмом. Рассуждая о том, почему Мандельштам в свое время написал ту самую эпиграмму, за которую так жестоко поплатился, Давид произносит: 'может, он просто не мог по-другому?'
Вся его сложность выливается на экран бесконечным потоком бумаг, книг, одежды в его светлой квартире. Она настойчиво зовет куда-то в античность, строгость, бумажность, которая течет себе медленно, переваривается и переваривает, тонет в клубах дыма, а на стене немного отрешенно наблюдает за всем происходящим царственный профиль Ахматовой. Вот герои курят, разговаривают, спорят, а камера растерянно плывет по комнате; зритель отвлекается на белый подоконник, кресла, заваленный стол, и как будто пытается рассмотреть этот поток, зацепиться за что-то и обрести равновесие и смысл. Вот главный герой сидит на кровати в японской маске и то ли кокетливо, то ли немного растерянно качает головой.
Да, он сложен и нелогичен. Казалось бы, жалуется на сердце, но много курит и не откажется выпить со своими гостями. Это, конечно, не делает его нелогичным персонажем, но подталкивает к мысли о том, что каждый человек вот настолько беззащитен перед самим собой. Он раб своих привычек и слабостей. Он принимает странные, необъяснимые до конца для него самого решения. И все-таки, в этих решениях очень много смысла, просто он пока завуалирован чем-то простым и понятным — например, желанием справедливости и соблюдения закона. Безусловно, это фильм о свободе, и даже эпиграф к фильму очень просто и прямо нам об этом говорит. И если убрать так навязчиво маячащую перед глазами тему политики, если попытаться проигнорировать ее, то окажется, что перед нами человек, учащийся отстаивать свое собственное мнение перед собой. Давид столько раз переступает ту черту, которую окружающие переступить не в силах, настолько упрямо идет к своей цели, жертвуя повседневным комфортом, здоровьем, отношениями с окружающими, что невозможно предположить, что дело для него только в его требовании: «Я хочу, чтобы не воровали!». Невозможно поверить, что он борется только в политических интересах.
Это попытка получить свободу по-настоящему взрослого человека, который слышит себя. Потеряв свободу физическую, потеряв возможность попрощаться с умирающей матерью, теряя людей, которым он мог доверять, главный герой учится отделять себя от них. И за каждой чертой, за каждым ушедшим человеком, за каждым (только своим!) решением снова стоять на своем, каждое из которых все более выглядит как катастрофа, Давид остается один и остается собой - искренним, живым, уязвимым. Иногда кажется, что большинство тех, кто посещал квартиру главного героя, сливается в одно большое пятно — то ли их историй слишком мало, то ли их кричащей несвободы слишком много. Почти каждого режиссер подводит к решению «я не выдержу такой страшной борьбы и пытаться не буду». Что случилось с этими людьми, у которых забрали их голос, заставили каждый день выбирать теплый ужин со своей семьей вместо борьбы за вопиющую несправедливость по отношению к конкретному человеку, которого они знают лично? Что украли у них, как заставили отказаться от своих принципов? Может, ответ лежит глубже, чем кажется, и помимо всего страшного на самой поверхности и возможных рассуждений про менталитет, перед нами еще и тот самый страх свободы и ответственности за свои решения, которые неизбежно идут вместе.
Да, второстепенные персонажи вокруг главного героя действительно очень сильно с ним контрастируют, особенно в столь ограниченном пространстве фильма. Но эту немягкость такого маленького мира сглаживают очень искренние чувства случайных людей. Способность людей к состраданию вообще удивительная штука — можно вспомнить хоть очень заезженный пример из булгаковского романа Мастер и Маргарита, когда во время выступления Воланда зал вступился за несчастного конферансье. Давид находит поддержку там, где даже не предполагалось — и такие искренние, необъяснимые с точки зрения логики моменты сближают персонажей фильма, спаивают их в одну сложную реальность, и в нее хочется верить.
Такая борьба, как в фильме «Дело», не может закончиться хорошо. Все же от реальности никуда не денешься, поэтому так велико чувство безнадежности и тревоги, когда мы наблюдаем из окна светлой квартирки, как Давид садится в машину и едет на последнее заседание по своему делу. И если бы фильм был только о таком деле, на этом безнадежном, отчаянном в своем безмолвии кадре можно было бы закончить фильм. Но фильм о другом.
И логично, что развязка в конце концов обернулась для главного героя разочарованием, так как сама идея, от которой он отталкивался в начале фильма и за которую боролся, была слишком мелкой для таких грандиозных преобразований. Ведь он совсем близко подошел к испуганной птице в вечереющих кустах.
4.2 тыс , ...