Упущенная суть человеческой цивилизации
К сожалению, фильм страдает удивительной узостью взгляда, сводя всё многообразие современного искусства к примитивной экономической калькуляции. Авторы сознательно играют на низменных зрительских эмоциях — зависти к дорогим продажам и раздражении к «богачам от искусства», — вместо того чтобы предложить хотя бы попытку осмысления.
Фильм, претендующий на 'разоблачение', на самом деле просто воспроизводит древний как мир сюжет: публика всегда с подозрением относилась к успешным художникам. Современные зрители возмущаются ценами на работы Кунса точно так же, как флорентийские торговцы ворчали по поводу гонораров Микеланджело – 'Да разве это труд? Да я бы и сам так смог!'
Разница лишь в масштабах: если раньше сплетни о 'придворных живописцах' передавались из уст в уста на мосту Понте Веккьо, в парижских кабачках Монмартра или в петербургских артистических подвалах, то теперь их тиражируют в документальных фильмах, выдавая за откровение. Но суть остаётся той же – непонимание того, что настоящий художник (пусть даже окружённый помощниками и дилерами) продаёт не просто время и краски, а годы поисков, риск, уникальный взгляд на мир.
Да, можно снять аналогичный «разоблачительный» фильм о чём угодно — о медицине (не спасающей жизни, а «продающей услуги»), о науке (не открывающей истины, а «монетизирующей патенты»), даже о любви (не как о чувстве, а как о «брачном рынке»). Но в этом ли смысл документального кино — сводить любое явление к его коммерческой оболочке, игнорируя суть?
Фильм буквально утыкается лицом в правду, но упорно её игнорирует. Когда Джефф Кунс с детским восторгом рассказывает о своём паровозе, когда Эми Каппеллаззо трогательно вспоминает работу Баллы — становится ясно: эти люди действительно любят искусство. Тот редкий кадр, где художники погружены в творческий процесс под музыку – вот где истинная магия искусства: ритм кисти, танец цвета, почти медитативное состояние созидания. На мгновение мы видим то, ради чего вообще существует искусство – чистый, ничем не обусловленный акт творчества.
Но режиссёр, словно испугавшись этой красоты, тут же возвращает нас в своё 'тёмное царство' – снова аукционные молотки, снова циничные разговоры о деньгах, снова навязчивая идея, что 'все продалось'. Создателям важнее зафиксировать сумму сделки, чем понять, почему вообще эти работы стоят таких денег.
Фильм выдаёт вечную дилемму искусства за болезнь современности. Автор упускает блестящую возможность показать, что творчество и коммерция шли рука об руку на протяжении всей истории цивилизации. Вместо исторического анализа мы получаем наивный морализм, будто 'раньше художники творили ради идеи, а теперь только ради денег'.
Разве Микеланджело не торговался с папой Юлием II за каждую лиру при росписи Сикстинской капеллы? Разве Рубенс не был успешным предпринимателем с целой мастерской подмастерьев? Разве импрессионисты не продавали работы через дилеров, а Ван Гог не мечтал наконец начать зарабатывать живописью? Искусство всегда существовало в рыночных условиях – просто механизмы менялись.
Работа Джеффа Кунса с помощниками представляется нам как нечто скандальное, создавая впечатление, будто он обманывает публику, передавая часть труда другим. Однако такой подход либо демонстрирует невежество создателей, либо является намеренной манипуляцией, поскольку игнорирует многовековую традицию художественного производства.
На протяжении всей истории искусства крупные мастера редко работали в одиночку. В эпоху Возрождения такие фигуры как Беллини возглавляли мастерские, где основную работу выполняли ученики, а сам мастер часто лишь создавал эскиз или вносил завершающие штрихи. Никто не считал это обманом — это была общепринятая практика. В XX веке Энди Уорхол открыто превратил своё творчество в конвейер, где ассистенты тиражировали образы, а он лишь ставил подпись. Сегодня практически все значимые художники — от Такаси Мураками до Олафура Элиассона — работают с командой, потому что масштабные проекты невозможно реализовать в одиночку.
Кунс не скрывает этот процесс, а делает его частью своей художественной концепции – как комментарий к эре массового производства. Его 'фабрика' – прямое продолжение идей Дюшана с его ready-made: что делает объект искусством? Авторский замысел или физическое исполнение?
Фильм же преподносит это как мошенничество, играя на обывательском представлении, будто художник обязан в одиночку малевать холсты. Это всё равно что обвинять архитектора, что он не кладёт кирпичи лично. Настоящий вопрос, который стоило задать: почему работа Кунса (при всех спорных моментах) вызывает дискуссии, вдохновляет других художников и остаётся в истории искусства, тогда как тысячи 'честных одиночек' забываются сразу после персональных выставок?
Но фильму не до нюансов – ему важнее поддерживать миф о 'чистом гении', который якобы должен страдать в одиночестве. Хотя вся история искусства – это как раз история коллабораций, учеников, мастерских и... да, денег.
Жаль, что создатели картины не увидели в этой извечной коллизии материала для настоящего документального кино – о том, как менялись формы неприятия искусства публикой, но неизменной оставалась природа этого конфликта. Ведь даже самые яростные критики Кунса через сто лет будут выглядеть точно так же, как современники, недоумевавшие, зачем Медичи платят бешеные деньги какому-то Боттичелли.
Фильм, претендующий на разоблачение 'кухни' арт-рынка, на поверку оказывается таким же поверхностным, как и теории плоской Земли. Авторы, явно далёкие от реального понимания художественного процесса, соорудили подобие 'разоблачительного' расследования, где все участники – либо жулики, либо наивные жертвы системы.
Впрочем, возможно, авторы всё поняли правильно. Ведь сплетня — самый прибыльный жанр в истории человечества. А значит, их фильм сам стал частью той системы, которую якобы разоблачает: ещё один товар на рынке, где всё действительно имеет свою цену.
В этом главный провал картины — она не о том. Это как если бы фильм про океан рассказывал только о тоннаже грузовых судов, забыв упомянуть саму воду. Искусство — не валюта. Это то, ради чего, в конечном счёте, любая валюта и существует. Оно — материализованная память человечества, единственное, что остаётся после исчезновения цивилизаций. И пока мы измеряем его лишь деньгами, мы добровольно обедняем самих себя, подменяя вечность сиюминутным.