Вы можете удалить не более пяти своих рецензий.После удаления этой рецензии у вас останется возможность удалить не более .После удаления этой рецензии у вас останется возможность удалить только еще одну.После удаления этой рецензии вам больше не будет доступна функция удаления рецензий.Вы уже удалили пять своих рецензий. Функция удаления рецензий более недоступна.
В современном кинематографе пожалуй лишь британское и испанское кино отличается особой человечностью. В то время как режиссеры других европейских стран и Азии снимают всё больше депрессивных картин о том, как всё плохо, а дальше будет ещё хуже, и не оставляют человечеству ни надежды, ни шанса на реабилитацию (особенно в этом преуспел фон Триер с его последними антигуманистическими полотнами), а американцы ударяются в пафос, британцы (и зачастую испанцы) наследуют принципы старого совестского кино и классической русской литературы, показывая, что даже среди пустоты, равнодушия и нищеты обязательно найдутся люди, способные выстоять, протянуть руку помощи и что мир до сих пор держится на таких вот «маленьких людях» и «идиотах». Причем всё это на полутонах, нюансах и замечательной актерской игре.
«Альберт Ноббс» — как раз такой неторопливый маленький фильм, оторваться от которого тем не менее невозможно. Особенно меня порадовало то, что я давно не видела картины с такими сильными женскими партиями. Гленн Клоуз исполняет роль некого на первый взгляд бесполого человека, который уже перестал чувствовать себя женщиной, но так и не стал мужчиной. Для актрисы в её возрасте и такого калибра сыграть столь смелую партию, не побоясь вызвать насмешек и шпилек в свой адрес — уже одно это достойно уважения. Хотя, на мой взгляд, Джанет МакТир в роли Хьюберта гораздо интереснее. Её героиня — женщина-скала, смелая, бесстрашная, ироничная, — является всем тем, кем так хочет, но в силу своей невинности и наивности не может стать Альберт. Она не боится своей истинной природы, а когда надевает платье и чепец, то в нем (женщина!) выглядит нелепее, чем в мужской грубой куртке и портках. Неожиданно сильно в роли нагловатой горничной-кокни выступила Миа Васиковска (по крайней мере в этой роли она смотрелась гораздо убедительнее, нежели в образе Джейн Эир), её маленькая Хелен, по правильному выражению Хьюберта, огонь, сердце как пошловатого отеля, так и всей картины в целом.
Среди актеров выгодно выделяются всегда прекрасный Брендан Глисон и юный Аарон Джонсон, который несмотря на нежный возраст уже доказал свою профпригодность в нетленке «Пипец».
Высохшие фломастеры, стертые карандаши и горы изрезанных листов бумаги — детская забава с бумажными куклами радовала когда-то больше, чем игра с пластиковыми игрушками. Джозеф Гордон-Левитт понаблюдал за цветами жизни и вспомнил свои уроки ИЗО в школе: почему бы и нет?
Мортенсен Морган живет в нарисованном городе, на который ушел не один красно-бежевый грифель. Вывески на языке Мольера навевают мысли о l’amour toujours, а покалеченная луна приседает в реверансе мастерам движущихся картинок. Безымянный мсье в гипотетическом монокле строгим языком консервированных интеллигентов объясняет, что происходит в этом мире иллюстраций: Нарцисс идет на свидание со своей Судьбой. Пышные декорации в виде характерных обоев с витиеватыми ромбиками и массивные занавески в дверном проеме в условленном для рандеву месте подсказывают любовь Моргана к арт-деко, а его чуть широкие для подражания Дали усы и странный оркестр из кошек сразу дают Судьбе понять, какого пижона она собралась осчастливить. Но девочки ведь всегда симпатизируют манерным поклонникам.
Милая в своей несерьезности и по-детски легкомысленная в вопросах любви короткометражка Левитта проносится на скорости, о которой и не мечтает дирижабль в первых кадрах: десять минут пряностей, вырезанной из бумаги мебели и сладкого цветочного запаха, составляющих идеальное свидание, заставляют вспоминать свое свидание с Судьбой. Пусть не такое помпезное, однако не менее приятное и знаменательное — что может быть лучше мыслей о влюбленности? Только цветочный взрыв на нарисованной улице где-то в карандашном Париже.
Образ Мэрилин Монро мог родиться только в голове брюнетки. Изощренная месть светловолосым глупышкам — пусть вас предпочитают джентльмены, однако та, которую будете боготворить вы, заставит вас травиться пергидролью от зависти и невозможности дотянуться. Ввести их в заблуждение, представив локоны как главное оружие соблазнения, тем самым выгодно оттенив интеллект темноволосых красавиц. Идеальный план.
Универсальный солдат любовного фронта, появившийся в коварном сознании девушки, укрепившийся броней в кресле парикмахера и вооружившийся притворным, отрепетированным перед зеркалом стеснением. Лучик света на сентябрьской траве, дуновение освежающего ветерка в открытое окно, игривая рябь на озере — неземное создание, призванное доставлять удовольствие мужчине. Трепещите! Чувственные изгибы соблазняют, обольстительная улыбка завлекает; воздушный шифоновый сарафан летом, томное шелковое платье в пол осенью, роскошное меховое манто зимой и уютный вязаный свитер весной — в этот образ можно облачиться в любое время года и при любой погоде. Струящаяся ткань идеи становится второй кожей, имидж — вторым именем, и вот уже приходится с мясом вырывать его из себя — ой! Слишком больно!
Она, наконец, уснула, позволив себе вечный отдых, однако костюм остался. Затем с него сделали тысячи выкроек, и миллионы светловолосых барышень клонами заполонили улицы. Знатоки лишь фыркали: подделки разной степени дороговизны не могли приблизиться к бережно хранимому оригиналу, претерпевшему с момента его задумки некоторые изменения в виде нитей боли и заплат времени, однако по-прежнему притягательному и желанному для всех, кроме некоторых женщин, одной из которых была Мишель Уильямс. Непрокрашенные корни и жуткие наряды на кинопремиях — она никогда не горела желанием примерить заветный наряд. Но он сам нашел ее, сделав из жительницы спального района фифочку, уверенную в силе своего обаяния.
И ведь хороша Мишель: аппетитные бедра, затянутые в юбку-карандаш, непослушные локоны и пугливая улыбка. Костюм затмил остальных на этом показе, однако не все выдержали подобную проверку. Лоуренс Оливье, еще одна звездная величина, строгая, классическая, как брюки со стрелками, повис дорогой тряпкой ближе к концу этого кинодефиле, присоединившись в этом качестве к своей супруге Вивьен Ли (острая шпилька в адрес брюнеток, чью красивейшую представительницу с раскосыми глазами изобразила пуговоокая Ормонд). Безымянные для истории модели даже не пытались подойти поближе к камерам — все было создано для нее, атмосфера, музыка, цвета, а они лишь ненавязчиво заполняли некоторые пустоты обстановки. Уильямс, не привыкшая к подобному вниманию, терялась и временами запиналась, однако костюм обязывал и образ давящим нимбом сиял над светлой головой. Грудь, бедра, пупум-пиду и воздушный поцелуй — не своя ноша тянет, но мышцы после нее болят совершенно по-особенному.
Сняв царственный наряд, Уильямс снова вернулась к привычно сомнительным платьям. Знатоки пожали плечами, признав, что в некоторых случаях необходимо более радикальное воздействие, хотя, вполне возможно, и этого будет достаточно, ведь Мишель по крайней мере познакомилась с призраком Станиславского. К тому же, она успела получить награду за свой проход, что доказывает непреходящую популярность блондинок, а значит, план работает. На то он и идеальный.
Не знаю кто ты, но прямо сейчас ты оказался… Нет — тебя насильно заперли в этой безликой камере. Значит я мертв, а ты получил мой последний дом, который больше не сумеешь никогда покинуть. Эти слова — все, что от меня осталось. Нет родни скорбящей о своем ребенке, брате или непутевом отце. Только слова… Посмотри на них! Несколько месяцев я царапал эту стену ложкой, которую лишь благодаря чистому везению сумел украсть… Мне повезло — в тот день доктор Кинугаса был добр и крайне невнимателен к подобным мелочам. Лицемерная сволочь существующая в этом мире вопреки всем мыслимым законам… Впрочем, о нем немного позже.
Осмотрись внимательнее и ты обязательно заметишь целую свору белых гончих, которые именно в этот момент взяли след нового безумца. И даже после смерти тебя будут преследовать кошмары о пребывании в этой замечательной обители всех мыслимых сумасшедших и попросту глупцов, а также целой своры белых слуг, внимательно наблюдающих за каждым новым шагом заключенных… Хочу рассказать тебе одну историю… Только читай внимательнее все эти глупые слова иначе не сумеешь ничего понять. Эта повесть о бедном старике и его жене ставшей на некоторое время моей соседкой и близким, хотя и несколько отчужденным другом. Эта девушка… Алая слеза, которая сумела на одно краткое мгновение размазать традиционный грим общественных приличий. Как она танцевала, минуя пределы ветхой камеры, да и самой реальности или ее немногочисленных осколков… Только черные лохмотья и почти полное отсутствие всех важных слов и мыслей были ее единственными ориентирами во внутренностях этой бумажной цитадели. Ее муж — старик, который более всего на свете желал повернуть вспять прошлое. Возвратить в собственный мир умершего ребенка и иллюзию счастья от чьей жизни не осталось ничего более весомого, чем воспоминание, уходящее вслед за единственным человеком, бережно хранящим память о девушке, которая еще умеет танцевать…
Сама же девушка почти полностью разучилась внятно говорить и потому подобное желание было для нее более абсурдным действием, чем тогдашний однодневный бунт и побоище доброго врача со скопищем всех ее собратьев. Контроль — это основное правило подобных заведений. Запомни мои слова. Может быть тогда ты проживешь чуть дольше.
Как говорил один мой друг…
Я помню, как однажды, глядя на меня остекленевшими глазами, матушка сказала: «Когда услышишь, лежа в постели, лай псов поблизости, накройся поплотнее одеялом и не смейся над их безумьем, ибо ими владеет неизбывная тоска по вечности, тоска, которою томимы все: и ты, и я, и все унылые и худосочные жители земли. Но это зрелище возвышает душу, и я позволяю тебе смотреть на него из окна».
Лай бешеных собак, наверное, продолжается и ныне, достигая самых отдаленных уголков чужого путешествия на край безлунной ночи. Рациональность мира и целый ряд его желаний преследует сейчас тебя… Загоняет в пределы волчьей ямы и забивает насмерть серыми камнями. Человек не способен измениться на благо общества и все что ему остается в итоге остается — это доживать последние деньки в подобных богадельнях.
Ты видишь их? Как будто бы кто-то на нас пристально смотрит, прорывая саму завесу времени… Бесчисленный ряд всевозможных поколений летит прямиком на торжество к Аиду и все эти наблюдатели на одно краткое мгновение попадают в клетку к удивительным созданиям, которых заперли за искренность их же большинства ведомых желаний. Ну и, конечно же, поступков каждый из которых — это камень одной удивительной дороги выложенной из янтаря, крови и наших безобразных воплей. Оголтелые призраки, которые даже в грязной и тесной клетке продолжают судорожно отбивать ритм уже давно несуществующего танца…
Сна ни в одном глазу или что делать, когда глаза тоже нет
На юге Испании было жарко. Духота мешала заснуть, и белки глаз медленно покрывались красной паутиной сосудиков, отмечавших каждую лишнюю минуту бодрствования. Круг луны хордой пронзало тонкое облако, а мозг начало туманить осоловелое забытье. Компания старого друга, также страдающего от бессонницы, и бутылочки «Кальдероны», которой лучше всего запивать снотворное, помогала коротать бесконечную ночь, постепенно сжимавшуюся до каких-то шестнадцати минут.
На огонек заглянул герр Фрейд, принесший томик своего «Die Traumdeutung», и начал твердить какую-то тарабарщину о сновидениях, бессознательном и психоанализе: внешние и соматические раздражители, сновидение — хранитель сна, галлюцинаторное исполнение желаний… Поначалу его никто не понял, и он лишь снисходительно закурил сигару. В дыму курящегося табака туманная теория стала проясняться: реальное ночное светило и белоснежный белок, облако и нож. Австриец одобряюще ухмыльнулся и удовлетворительно затянулся. Воодушевленные друзья принялись дальше нанизывать аллюзии и видения на хирургическую иглу, с помощью которой они препарировали свои сновидения: инквизиционная расправа над священниками, людская чернота, выползающая муравьями из плоти. В комнате было по-прежнему жарко, в голову начали лезть мысли о рукоблудии, вызывая слюноотделение в одном из беспорядочно сменяющих друг друга образов. Взбудораженным испанцам пришлась по душе прагматичная австриячность исследования сна; наблюдатель же заметил одну закономерность, изрядно его заинтересовавшую.
Сбитый велосипедист, мертвые ослы и головы в песке — старуха утомилась ходить в балахоне и, скинув его, обнаружила свою смердящую уродливость. Что есть сон, как не чистилище смерти, где перед глазами проносится вся жизнь в порядке нелогичной хронологии от «Давным-давно» к «Спустя восемь лет». Испанцы скривили тонкие рты: какая смерть? Какая старуха? Это лишь бессонохмельные чудачества воспаленного духотой сознания. Гость с ними не согласился и показал свои заметки: сеньоры, как же интерпретировать то, что вы то играете с ней в виде руки на асфальте, тыкая в нее палкой, то бежите от нее сломя голову, открывая межпространственные двери, тем самым борясь со своим страхом перед ней. Раз — случайность (хотя, строго говоря, их не бывает), два — несуществующее совпадение, три — вполне реальная закономерность. Испанцы с сомнением посмотрели на австрийца и еще раз отрицательно покачали головами. Гость лишь развел руками, улыбаясь каким-то своим мыслям.
Фрейд поднялся, поблагодарил за вечер и отметил успехи двух друзей в толковании сновидений. Уже у двери он добавил, что с таким же успехом их сны могли не значить ровным счетом ничего.
«Будь у меня небесные покровы
Расшитые и золотом, и серебром,
И синие, и бледные, и тёмные покровы
Сияющие утром полночным серебром,
Я б их устлал к твои ногам.
Но я — бедняк и у меня лишь грезы;
Я простираю грёзы под ноги тебе.
Ступай легко, мои ты топчешь грезы».
Музыка стремительно проходит сквозь ветхую и с первого взгляда давно брошенную хозяином обитель… Мимо фотографий, которые еще с незапамятных времен обрели свой собственный узор из всевозможных трещин и устаревшей камеры навечно застывшей в режиме паузы. В конечном итоге обследовав столь неуютное и отчасти заброшенное место она устремляется прямиком к таинственному фотографу, стремящемуся из последних сил ухватить красоту за самый краешек небесного светила…
Пыль времени осела над креслом, в котором отдыхает человек никогда не имевший одного единственного имени. Странный фотограф изо дня в день исправно наблюдает за таинственной девушкой в доме напротив. Она — стеклянная фигура без эмоций, как и ее немногочисленные действия, приводящие одинокого наблюдателя в состояние крайнего ступора. Для обычного человека в них нет ничего особенного. Всего лишь одно яйцо, которое вариться ровно 12 минут и 30 секунд. Чуть дальше последует завтрак в полупустой квартире с большими окнами и обществом прекрасного, но в то же время холодного божества и человека, случайно получившего сачок для ловли солнечных лучей проходящих сквозь эту девушку и всю ее квартиру.
Наблюдать за чем-то совершенным и существующим вне пределах твоего собственного мира… Подобное занятие вырывает многое из души фотографа, который за время своего существования постоянно находиться в поисках все новых граней ранее не познанной обычным человеком красоты. За грезами, следующими за каждым и в особенности за теми, кто подобными грезами был одержим еще с самого рождения… Однако у него есть работа и каждая новая встреча с заказчиком лишает его части этого совершенства и маленьких кассет с навсегда застывшими часами, которые он провел рядом с прекрасной незнакомкой…
История же самой картины, несмотря на все вышесказанное довольно проста. Очередной сюжетный поворот мягко подкрадывается к главному герою в ожидании естественного чуда и неотвратимости его закономерной потери во время эпилога врывающегося в память каждого отдельно взятого зрителя. С первого взгляда элементарны в своем развитии и немногочисленные персонажи. И только чуть позже начинаешь понимать, что Масатоси Нагасэ и Риэ Миядзава при помощи своих маленьких марионеток создали удивительно проникновенную и поглощающую безо всякого остатка повесть.
Kazumi Kurigami создал тонкое полотно балансирующее на самой грани между серебряной, постоянно переливающейся притчей и старым снимком сумевшим пережить пределы одной трагической истории. Смешивая неонуар с киберпанком и придавая каждому новому кадру небольшое сходство с фотографией навсегда застывшей за темными покровами человеческой души режиссер в конечном итоге преподносит на обозрение зрителю удивительное по своей силе и чистоте творение. Искусство и поиск красоты, которая попросту не предназначена для сохранения в пределах этой мнимой жизни…
Если честно, перед просмотром фильма ничего от «Схватки» не ожидал. Режиссер фильма Джо Карнахан не внушал особых надежд, смотрел у него только «Команду А», простенький боевичок. Возможно поэтому и от «Схватки» максимум ожидал качественного триллера про людей, попавших в экстремальные условия. Что-то вроде «Идеального шторма» или «Крушения». Но, по приглашению друзей, все же пошел в кинотеатр. И был крайне поражен. Вместо обычного триллера про борьбу с «кровожадными» волками я увидел очень умную и не побоюсь этого слова, поучительную историю.
Конечно, фильм далеко не идеален. Придраться есть к чему. Но смысловая часть просто поражает, идея прекрасна. Да и сам фильм снят хорошо, и Нисон хорошо сыграл. Но обо всем по порядку.
«Схватка», как это ни странно, о жизни. И о смерти. О том, что надо ценить жизнь, любить жизнь, и самое главное, жить, не смотря ни на что. Нам надо уметь преодолевать трудности. В самом начале фильма главный герой хочет покончить с жизнью, но вой волков далеко в лесу его останавливает. На следующий день герою дается возможность умереть. Ему словно говорят: «Ну, давай, ты же хотел умереть». Но он не сдается. В нем проснулся вкус к жизни, сегодня он борется за ту жизнь, с которой хотел покончить вчера. В этом тоже заключается идея фильма. Человек ценит жизнь на пороге смерти.
Помимо этого фильм хорошо снят. Очень понравились пейзажи. Меня фильм захватил сразу. Атмосфера у фильма шикарная, ты словно находишься рядом с героями, но наблюдаешь события со стороны. Многие жалуются на трясущуюся камеру, но мне кажется, это еще лучше показывает страх героев перед смертью.
Актеры тоже понравились. Все внимание приковано к Нисону. Он шикарно справился с ролью. Я сейчас подумал, что, возможно, это его лучшая роль на данный момент (!). Имхо, конечно же.
Ну а теперь немного о том, как я сходил в кино. Если бы я чаще ходил в кинотеатры и чаще писал бы рецензии, то выделял бы этому в каждой из рецензий по целому абзацу (прошу прощения за цинизм). Возможно, как и я, люди ждали от этого фильма чего-то простого и не далекого. Обычного триллера. Но проблема в том, что они и увидели в этом просто обычный триллер. Поэтому во много превосходящему большинству фильм не понравился. На протяжении всего просмотра, мне приходилось выслушивать всякий бред от сидящих в зале, ну а в конце зал просто завыл от недовольства. Вот, как-то так. Я даже вспомнил как на «Generation П» сходил.
Ну и в завершении моего небольшого очерка об этом фильме скажу, что «Схватка» не соберет большой кассы, не сильно будет востребована зрителем и, возможно, через пару месяцев о фильме просто забудут. Хотя все же крохотное сомнение на этот счет у меня осталось, и буду надеяться, что положительных рецензий на этот фильм, хотя бы здесь, будет больше, чем отрицательных. Ведь, на самом деле перед нами очень умное и душевное кино, которое, я надеюсь, найдет своего зрителя. Ну а меня этот фильм уже нашел и зацепил.
Век девятнадцатый, железный, Австро-Венгерская империя, годы 60-е. «Сказ о том, как при императоре Франце Иосифе крестьянские мятежи давили» — так мог бы кто-то озаглавить этот фильм Янчо, но автор сам озаглавил его так, что никакому интеллигентскому сюсаканью над народной душой в псевдосказочном стиле места не предусмотрено. Как возможно и самой душе, задавленной за века предыдущих компаний.
Тюрьма-замок в чистом поле, куда кидают всех без разбора — невинных к виновным, живых к мертвым… Крестьяне, бандиты — затравленный скот, который не умеет даже осмысленно бунтовать, зато те, кто спущен на них, травить умеют. Странные и страшные дилеммы, вроде требования выбрать между отцом и сыном кого из них казнить. Абсурдные поиски вожака, которого (и тюремщики это знают!) среди заключенных нет, но заведенный крепкой рукой порядок велит одним его искать, другим — указывать друг на друга. Мерно крутятся шестеренки адского механизма, тикают часы, бешено пульсируют сердца, прежде чем зайтись, наконец, предсмертной дробью. И никто, и ничто не может помочь выбраться из мучительного круга допросов и доносов. На подкорке появляется мысль, что Янчо экранизирует Кафку. То есть он, конечно, не экранизирует Кафку, но все равно получается так, что он экранизирует именно его — графичные черно-белые картины предсмертного ада. Только забудьте клещи, сковородки и современные слешеры — венгерский режиссер со знанием дела рисует мир, где правит насилие, но насилие особого рода — абсурдное, психологическое, выматывающее, как китайская пытка водой и заполняющее пустые души антогонистов до краев. И тут уж намеки на всяческий гуманизм расплескивается печальной лужицей у порога — забудь надежду всяк сюда входящий. Оказывается, что из человека, насилуемый очень быстро превращается в животное. Старый, как мир вывод, что человек человеку — зверь или около того. Но и в мизантропии Янчо как-то не обвинишь. «Без надежды» скорее обрисовывает общую патовость ситуации.
Известный экзистенциальный императив — чтобы не было, всегда оставайся человеком, живи не по лжи, живи красиво и красиво умирай. Только… Тут даже у самых стойких стоиков не может в душе не взвиться птицей вопрос «а зачем оно мне собственно?» Дело в том, что среди людей — Человек один на миллион, а человеков много. «Ад — это другие». И с почти стопроцентной долей вероятности, что выберут эти «другие» лгать, доносить, вырвать с мясом свой кусок жизни, стать тварью, подлецом, предателем, а Человеку все равно не место в бесчеловечной системе. Остается только развести руками — красиво не получается, все винтики закручены до предела, крепко спаянна решетка. Или извиваться ужом на сковородке, или в мертвую землю с головой. Никакой свободы воли — только воля направляемая по бесчеловечным каналам закона-беззакония. И печальный вывод автора, что в этом душном, безнадежном мире, если и выживали и лучше всех приспосабливались, то уж точно не лучшие, а самая наихудшая сволота (что само по себе наводит на мысли о направлении эволюции человеческих существ). Астеничнический синдром оказался для человечества самым подходящим и диагнозом, история этой болезни пишется до сих пор.
Если вы посмотрите трейлер к новой работе Стивена Содерберга, то поймете, что она о девушке, которая мочит кучу сволочных мужиков. Если же вы сподобитесь посмотреть весь фильм целиком, то неожиданно убедитесь, что он… действительно о девушке, которая мочит сволочных мужиков. Отсюда следует нехитрое логическое заключение, что просмотр рекламного ролика возместит вам время и деньги, что вы рискуете потратить на просмотр развернутого трейлера, т. е. непосредственно самого фильма.
Эту картину можно было бы смело списать в категорию видео класа «Б» или телевизионного проекта, если бы не участие целой плеяды модных нынче артистов. Что они там забыли — это уже другой вопрос. Ведь кино это держится не на педиковатом МакГрегоре или бородатом Бандеросе с пивным пузиком, а на исполнительнице главной роли бывшего морпеха Мэллори — профессиональной воительнице Джине Карано.
Девушка, как ни странно, мне в общем-то понравилась, несмотря на то, что она занимается сексом и дерется с неизменно каменным выражением лица. Зато видно, что махать кулаками Карано и вправду мастерица, и, как водится, «коня наскаку остановит, в горящую избу войдет», накостыляет всем предателям, похоронит своих мертвецов и всё с той же топорной миной дальше пойдет по жизни.
В фильме, по большому счету, хороши только два момента: замечательно поставленные драки с Аароном и Полом. Их надо смотреть в замедленном темпе, поскольку они поставлены прямо как по нотам, а по отработанности и слаженности прямо напоминают балет.
Это кино, видимо, снято для зрителей, которые всё ещё ностальгируют по временам боевиков начала 90-х с Ван Даммом и тайно поклоняются треснувшим ребрам Джекки Чана.
Ежели недавно завершившийся кинематографический год прошел под созвездием Фассбендера, то год наступивший обещает вывести на первый план артиста Камбербетча, поскольку за последние несколько недель количество вышедших в прокат крупных фильмов с его участием довольно велико.
Однако данное кино никак нельзя отнести к мейнстримовому кино. Наоборот это маленький независимый британский фильм, снятый чуть ли ни в полудокументальный манере, очень душевный и светлый, несмотря на лежащий в основе истории трагизм.
Главный герой Джеймс отмечает свой последний 29-ый день рожденья, поскольку болен саркомой и до тридцатилетия явно не дотянет. По такому случаю он желает напоследок исполнить свою заветную мечту — отправиться с лучшими друзьями к заливу, где когда-то был так счастлив.
По ходу сюжета три товарища Джеймса под его нажимом один за другим открываются и выползают из своих крошечных раковин, куда загнала их жизнь, а его, по иронии судьбы, освободила смерть. Один боится жить собственной жизнью, поэтому так зависим от окружающих; второй — талантливый парень, рожденный для великих свершений, попадает в капкан душащих его отношений с подружкой-стервой; третий (красавчик Майлс) напуган ответственностью и прячет свою уязвимость под маской насмешек, хотя именно ему придется принять самое непростое решение и возложить на плечи неподъёмный груз дружбы в её самом тяжелом проявлении.
Камбербетч, даром что талантлив, ещё и выступает в образе смертельно больного паренька Джеймса, не сдающегося отчаянью и неизбежному концу без боя. Он идет навстречу своей судьбе с открытыми глазами и в конце отваживается на поступок, добавляющей этой картине последний яркий трагический штрих.
Комическое и трагическое тесно переплетаются в один тугой клубок, создавая красивую историю об истинной дружбе и самопожертвовании. Вот посмотрела и как свежего воздуха глотнула. Must see.
Роберт Флаэрти был очень необычным режиссером. Скорее уж даже исследователем, который пришел в этот мир в крайне неподходящий век для своего извечного стремления открывать все новое или же попросту исследовать малоизученные и почти не познанные горизонты. Он стал человеком, который открывает чудеса и вот что именно вышло из подобных перемен сопряженных с самой простой случайностью и маленьким осколком искренней удачи…
Его первый фильм одновременно напоминает «Короткого змея» Бушерона и холодную прозу Джека Лондона. А также заметки всевозможных исследователей, которые с необъяснимой отвагой устремлялись в дальние путешествия, надеясь открыть нечто новое или уже очень давно забытое обычным человеком. Людей, способных отдать собственные жизни для достижения почти всегда призрачной для иного большинства мечты.
Это история о Нануке. Храбром и крайне простом по своей природе человеке, который называл фильм о самом себе «большим агги» и на краткий миг по воле одного лишь случая сумел очутиться внутри только зарождающегося в то время нового искусства. Сосредотачиваясь в основном на самом старине Нануке (чье настоящее имя звучало как Аллакариаллак), Флаэрти умудряется показать целую народность маленьких героев, способных на постоянное выживание в пределах ледяной пустыни. Призрачные герои снежных пустошей, почти полностью вмерзшие в саму ткань удивительного по своей искренней сердечности повествования… На самом деле это самые простые люди. Маленькие снежинки с полой, но насыщенной жизнью, скрытой во множестве проблем и, конечно же, постоянном голоде внутри этих ледяных и беспощадных пустошей. Повседневная смерть со стороны матушки природы и отсутствии фортуны в самый необходимый для выживания момент…
Найла — та, что улыбается и ее немногочисленные дети… Нанук — это вождь целого племени и в большинстве случаев именно он ответственен за выживание всех вышеуказанных людей. Охота на ленивых тюленей или убийство рыбы голыми зубами. Этот постоянно улыбающийся с виду безмятежный человек отвечает за все факторы выживания собственного рода. Трудно брать на собственные плечи подобное бремя, однако легендарный для своего племени охотник с ним справляется и не демонстрирует даже слабых элементов подобного груза и ответственности за жизни остальных. Нанук — это улыбающийся бог, следующий вслед ветрам и прихотям погоды. Он не понимает всю важность того внимания, которое ему оказывает Флаэрти хотя и осознает всю ценность подобного запечатления на волшебную пленку «большого агги». Теперь Нанук действительно бессмертен… Великий охотник стал Богом, которого увидит большее количество людей в сравнении с общей массой камушек и валунов на его же собственном материке размером с Англию. На полумертвой земле снежных скал и самой природы, следующей по пятам любого человека.
Этот фильм более чем прост… Более того — он банален в тех крохотных и стеклянных гранях, которые ему отметил Флаэрти для своего первого кинематографического опыта в пределах снежной пустыни и отважных людей, заслуживающих всяческого уважения со стороны ныне проживающих пределы собственной же жизни на зеленом и давно завоеванным цивилизацией шариком под устаревшим названием Земля. Неоднократно эту ленту отмечали особым вниманием, так как она есть первым опытом великих путешественников документального кинематографа. На свет еще не появился Херцог и Кусто еще не вышел из пучины океана. Не было воздушного шара, который облетел все мыслимые страны и материки. Был только Флаэрти и его отважные маленькие люди, следующие по собственному жизненному пути и всем преградам, встающим перед ними. Нанук был первым. Он тот, кто создал целый жанр и, несмотря на все заслуги, он умер голодной смертью в вышеупомянутой ледяной пустыне. Герои и первооткрыватели также умирают… Но они же продолжают собственную охоту на сердитого тюленя до тех самых пор, когда их сможет вспомнить по крайней мере один единственный зритель, совершенно случайно узревший чудо северных просторов.
Разворачивайтесь в марше! Двадцать пятый год, Владимир Ильич едва ли успел удобно устроиться в земле, а птенцы уже выклёвывали друг друга из большевистского гнезда. Огромное бельмо на глазу, вооружившееся серпом и молотом, вызывающе игнорировало псевдомирные объединения капиталистов и усердно трудилось на союзной мифофабрике, старательно загоняя клячу истории. Словесной не место кляузе. Все, кто мог понять лингвистические экзерсисы краснокаменного Кремля, отплыли на философском пароходе, оставив в стране избирательный контингент в виде рабочих и колхозников, методы воздействия на которых должны были быть проще и нагляднее. Историческую обоснованность заветов дедушки Ленина решили доказать с помощью кинопленки, красной краски и легких передвижек летописных фактов в соответствии с направлением, указываемым правящей рукой. Какой? — Левой! Левой! Левой!
Эй, синеблузые! Рейте! За океаны! Матросы броненосца «Князь Потемкин-Таврический» взбунтовались в ответ на отвратительные условия, простуженные холодным ветром Первой русской революции. Это коренное преобразование было окрашено либерально-монархическими цветами, алые оттенки социал-демократов терялись в общей палитре. Но в двадцатые годы историческая дотошность уступила место воодушевляющим указателям счастливого социалистического будущего. Где-то затушевать, а где-то выделить пожирнее — и вот портрет унтер-офицера Вакуленчука висит в одном ряду с основателями партии в качестве лица освобождения от поработителей. Ложка борща (и снова красный!) в тарелках моряков из народа как главное блюдо свободы, искомая искра, столь удачно оказавшаяся рядом с легковоспламенимым материалом. Оправданная ловкость рук, граничащая с мошенничеством, и воодушевляющая сила идеологии действуют эффективнее кляпа для сомневающихся. Ваше слово, товарищ маузер.
Там за горами горя солнечный край непочатый. Закутавшись в красный флаг, Эйзенштейн не просто снял ленту о сочувствующих революции — он показал коллективное бессознательное, характерное для одной шестой части суши. Общность, увлеченность и непоколебимая вера — «Братцы!», независимо от возраста, национальности или партийного билета. Город, встрепенувшийся по зову справедливости, проснувшийся от дремоты безразличия, преодолев традиционную леность в надежде на силу простых истин: мы все равно люди, мы одной крови, мы — братья. Белые штыки получили шанс на возможное прощение — он длился ровно те несколько секунд, пока женщина поднималась к ним по лестнице, вооруженная лишь верой в пресловутое единство нации. В него особенно хочется верить тогда, когда цвет твоего лагеря совершенно неважен, когда праведная ярость за искалеченную судьбу брата не по крови, но по родству человеческой природы захлебнулась в водах Леты. Идеалистическая утопия, как и государство, на благо которого она создавалась, похожа на детскую уверенность в существовании Деда Мороза — многое бы отдал за подобную реальность. Пафос, сжатый в мятежно поднятом кулаке, и дерзкая краска на сером фоне как вызов всем тем, кто не верил. Не важно, с правой или с левой вы шагаете — главное, что шагаете в ногу.
Мыслимо ли поохотиться на белого носорога в самом центре старого Парижа?
Устраивая массовую травлю и вовлекая в раж преследования все большее количество всевозможных персонажей, охотник продолжает идти вперед. В руках у него кассета с прощальным посланием девушки решившейся на побег от его всепоглощающей любви. В груди продолжает биться разорванное на мелкие клочья сердце и почти всегда трезвая голова методично отбрасывает все лишнее, стремясь сосредоточиться лишь на самом главном. Охота продолжается.
В «Охоте на носорога» Париж перестает быть городом Моста искусств и яркой жизни. Теперь это дикая саванна, в которой можно повстречать девушку-ангела с порванными крыльями и безрассудным гневом на собственную долю. Можно пить дешевый портвейн с пьянчужкой-гиеной или терпеть общество развращенной свиньи, надеясь в нужный момент украсть ее особенную скрипку. В джунглях этого отдельно обозначенного фильма можно все. Главное к этому вовремя привыкнуть и не ждать появления на отдаленном горизонте самых простых, ничем непримечательных людей. Их здесь не было и никогда не будет. Только существа и звери, которые способны скрасить путь охотнику, столь неотвратимо идущему по следу белого носорога. Охотнику, следующему за мечтой и желанием хоть что-то изменить. А еще прервать бесконечную историю и начать новую главу под печальную музыку и крайне предсказуемый эпилог.
Можно просто танцевать в пределах собственного мира как это делает девушка-ангел (Karine Adrover) и жить мгновением, которое длиться так недолго. Актриса захватывающей внешности и одновременно — ангел потерявший крылья… Существует ли хотя бы небольшое отличие между этими двумя созданиями? Не знаю… Наверное, нет. Ты мгновенно влюбляешься в это безумное существо и в то же время искренне любишь девушку скрывающуюся под маской очередного яркого момента. Задаешься вопросом о существовании подобных ангелов в реальном мире и отбрасываешь прочь все эти мысли. Охота на белого носорога еще не завершилась…
На едва теплую во время сумерек саванну надвигается очередной муссон… Этот умирающий мир и молодой американец (Гленн Фицджералд) который все чаще слушает одну странную кассету… Не имея прошлого и появившись из озера и обхватывая старый чемодан он как сказано чуть выше ищет свою прежнюю любовь. Судорожно разыскивает девушку, от которой у него осталась только исповедь на белой кассете. Девушку, которая уже очень давно устала от привычной жизни.
Со временем вся история конечно же распадется на сверкающие части. Виановские второстепенные персонажи становятся лишь фоном, а девушка-ангел и вовсе уходит прочь держа в руках изломанные крылья. Главный герой достигает цели. Старая комната с двумя обветшалыми дверями. Одна ведет в привычную реальность где частые муссоны не оставили ничего нормального и только джунгли встретят персонажа. В другой — реальность, к которой всякий человек привычен, но в то же время отчаянно жаждет избежать этого простого мира. Что выберет охотник в тот момент, когда белый носорог будет повержен? Пусть это станет тайной…
Michael Haussman создал удивительно простое кино. Местами глупое или чересчур наивное даже с многочисленными поправками на неопытность творца и крайне небольшой бюджет для такой сверкающей фантасмагории. Очень жаль, что режиссер не сумел пробиться дальше. И еще обиднее то, что фильм, несмотря на собственное великолепие, переполнен маленькими, но все же заметными недостатками даже для такого неонуарного путешествия с легким привкусом человеческих джунглей.
Начинается Первая Мировая, и молодого жеребчика забирают у его юного хозяина на фронт в помощь армии союзников. Так берут начало долгие мытарства скакуна Джоуи по земле дымящейся Европы от хозяина к хозяину в течение долгих четырех лет.
Жеребец в качестве главного героя смотрится очень эффектно, однако кино это, конечно, прежде всего о разных людях, встречающихся Джоуи в его одиссеи, об их нелегких судьбах и горестях вне зависимости от национальности, возраста и даже стороны, на которой они сражаются. Каждый человек на пути Джоуи это — отдельная история, эпизодический набросок, за которым угадывается целый роман, характер, достойный отдельного тома. В нашем Биме (том самом, что с черным ухом) прослеживалась похожая линия, хотя «Бим», на мой взгляд, куда более беспощаден к зрителю, а вот Спилберг публику явно щадит, несколько «подслащивая» и, что уж греха таить, затягивая конец.
Фильм вышел по размаху эпическим, а по содержанию грустным, но светлым и добрым. Именно поэтому он до кошек в груди так напоминает наше такое гуманистическое старое советское кино, даже с определенным социалистическим посылом (крестьян притесняет кулак с грустным лицом Дэвида Тьюлиса, английская каваллерия в бескрайних полях — что наши красноармейцы, а финальная сцена на фоне заката в степи — чуть ли ни прямая отсылка к «Неуловимым мстителям»). Герои за редким исключением делятся на хороших и очень хороших людей, а главным чудовищем является безжалостная, уродливая Война, что по ходу истории заявляет о себе почти как отдельный персонаж.
Добротное и доброе кино: людЯм — отрада, коню — почёт, а за гусака — отдельный респект.
Пока в Восточном полушарии в самом большом осколке некогда существовавшей страны рыжая упитанная примадонна примеряла на себя характерный балахон, в полушарии Западном ее более дальновидно-популярная коллега экспериментировала с содержанием, формой и цветом волос (до появлении безголосой девчонки в школьной юбке оставалось некоторое время, поэтому можно было позволить себе такую роскошь, как не быть блондинкой). 2003, а вместе с тем и ее лучший альбом, также только маячили на горизонте, и отголоски пластика восьмидесятых заметно фонили в композициях поп-дивы, но ситуация складывалась для Мадж идеально: особо дерзких, готовых проткнуть королеву ее же собственным скипетром, а затем столкнуть истекающую кровью даму с трона, не было, а фантазия продюсеров-создателей Луизы Чиконе прошла испытания еще в прошлой декаде. Опыт, профессионализм, дерзость и немного женской интуиции.
Самой подкупающей силой, заставлявшей приобретать диски Мадонны, была ее гипертрофированная непохожесть на саму себя образца полугодичной давности. Сегодня она жертва преступления, завтра вымазана серебристой краской, а потом и вовсе одета в странные робы в пол. Модники довольно потирали руки, обсуждая калейдоскоп образов, а скромные меломаны удивленно замечали семизначные расстояния, отделявшие один хит Мадж от другого: вот простенький кавер Его Величества Пресли, а вот медитативные напевы о холоде в компании ворон. Поступательное движение к музыке, оправдывающей звание королевы поп-индустрии, красивой звуковой открыткой демонстрируется на протяжении часа, расставляя в хронологическом порядке все перевоплощения певицы. Весьма занимательно и в определенной степени полезно для тех, кто ошибочно принимает бесхитростные однообразные порывы некоторых, на которых мы не будем показывать пальцем, за качественное представление. Можно оспорить наличие голоса у Луизы Чикконе, но нельзя не признать ее выдающиеся способности поп-тамады. Жаль, я не состою в родстве с Романом Аркадьевичем, чтобы пригласить ее на свою свадьбу.
- Что это? Я никогда не видел ничего подобного! - Ничего подобного раньше и не было. Я первый, кто сделал это. — И как оно называется? — Это «культурфильм», разве ты не узнал? — Неправда: я видел культурфильмы и они совсем другие! - Нет, это мой фильм другой. Те — обычные. — И чем же так необычен твой фильм? Тем, что он длиннее? Или тем, что в нём больше всяких технических трюков? - Нет, не это главное. Мой фильм отличается от остального научного кино тем, что в моём есть душа. — «Душа»?! Тогда причём тут наука? - В нём душа самой науки, друг мой.
Акт первый. На пути к истине
- Я знаю, что Земля не плоская, я знаю, что она вращается вокруг солнца, я знаю, что есть другие планеты, я знаю, что есть всемирное тяготение, — я обо всём этом читал… Зачем ты мне это показываешь? - Чтобы ты понял. — Понял что? — То, что знаешь. — Как это? - Просто смотри.
Акт второй. Ночное небо
- Это луна? - Да. — Но ведь настолько мощных телескопов не существует! - Зато существует смекалка, друг мой. — То, что ты говоришь о звёздном небе — правда? - Это не правда и не ложь. Это лишь наши знания. — Но ведь знания — это и есть правда, разве нет?! - Сегодня да, завтра нет. Всё относительно, и правда — самая относительна вещь в мире.
Акт третий. Дневное светило
- Ты хочешь сказать, что этот шар с грязными пятнами и есть солнце? - Нет, не хочу. Но это оно. — Невозможно увидеть его столь близко! Ты обманываешь меня! - Успокойся. Это не обман. Я уже говорил тебе: это знания и смекалка. — Ладно… Но почему ты думаешь, что времена года существуют именно из-за него? - Вижу, читал ты не слишком много. Тогда смотри дальше.
Акт четвёртый. Полёт на луну
- Извини, но я тебе не верю: полёты в космос невозможны. - Глупости. Сотни, тысячи людей уже побывали там. — Да? И как же называется космический корабль? - Фантазия. — Ха! Я знал, что ты врёшь! Как я и говорил, в реальности этого не может быть. - А знаешь ли ты, на что способна фантазия, вооружённая знаниями и смекалкой? Смотри! — Чтобы человек ступил ногой на луну?! Не-воз-мож-но! - Невозможность тоже весьма относительна, друг мой. Ты увидишь.
Акт пятый. Дети солнца
- Ладно, с твоим космический кораблём я смирился. Но теперь ты показываешь людей на других планетах и говоришь: «Если бы…» Так что же это: правда или опять твоя «фантазия»? - Это лишь то, что я знаю. Пойми: я знаю, что это так, — но не знаю, так ли это на самом деле. — Я запутался. По-моему, ты просто пудришь мне мозги. - Мне жаль, что ты так считаешь. Я лишь хочу, чтобы ты понял: знания — это не гранит. Знания — это горячий воск, который меняет форму в руках тех, кто не боится обжечься, и который безвольно плавится под жаром внезапной истины.
Акт шестой. У ворот в бесконечность
- Неужели звёзд действительно так много? - Их больше, чем мы можем себе представить, друг мой. — А невесомость? Это пра… Это знания или фантазия? - Я вижу, ты начинаешь понимать. Но это лишь начало. — А откуда ты знал о телефоте? Ведь он появился уже после того, как ты закончил этот фильм! - А что я тебе говорил? Фантазия, знания и смекалка — вот что делает невозможность относительной. — И ты действительно считаешь, что на краю Вселенной можно увидеть, как Моисей получает заповеди? - А почему ты решил, что этот край существует? То, что я показал, — это всего лишь край наших знаний. — То есть Вселенная может оказаться безграничной, как сама фантазия? - Быть может, Вселенная и фантазия — это одно и то же. Ведь что мыслимо — то возможно, а что возможно — то мыслимо.
Акт седьмой. Появление и исчезновение во Вселенной
- Ладно, я верю тебе. Я верю, что когда-то не было ни солнца, ни звёзд, ни самой Земли и что все они родились из газа. Я верю, что раньше вся земная поверхность была одним огромным океаном. Я верю, что некогда по нашей планете ходили эти странные существа… Но зачем пугать меня? Зачем мне смотреть, как мой мир гибнет от холода или от столкновения с каким-то небесным телом? В чём смысл показывать смерть всего живого, а потом — вялое утешение: мол, пока-то всё в порядке?! Как я смогу теперь спать спокойно, если на моих глазах всё умерло — и я знаю, что это когда-нибудь произойдёт на самом деле?! - В этом и заключён смысл. Ты можешь что-то знать — и при этом тебе нет дела до твоего знания. Но когда ты начинаешь понимать, когда ты видишь, что знания есть именно та реальность, в которой мы живём, — ты уже не можешь спать спокойно. Потому что тебе не всё равно. И это главное, ведь лишь тогда ты становишься тем, кем и должен быть: человеком разумным.
___
Эпилог
Ганс Вальтер Корнблюм прожил долгую жизнь. Он видел, как отправился в небеса космический корабль, а за ним ещё один и ещё. Он видел улыбающееся лицо человека, впервые побывавшего в космосе. Он видел, как другой человек ступил на поверхность луны… Он видел, как то, что ещё вчера было плодом фантазии, сегодня благодаря знаниям и смекалке становилось реальностью. И он видел, что во многом ошибался тогда, в 1925-ом. Он понимал это, но ничуть не сожалел. Ведь каждой ошибке своё время, а каждому времени свои возможности. И в конечном итоге, если мы видим, что ошиблись, сама ошибка уже не важна — главное, что теперь мы можем её понять.
Уходи, грусть, уходи. Или хотя бы замолчи — нет больше сил тебя слушать. Стонешь о том, что хочу забыть, похоронить настолько глубоко, насколько позволят твоя сообщница совесть и ее заклятая подруга гордость вместе со своим дитем тщеславием. Я так устала, а конца все не видно; иногда мне кажется, что его и нет, как будто кто-то потерял вторую серию этой драмы, где я бы обязательно нашла покой.
Циркачка, жена, счастливая женщина — у меня было столько амплуа, и ни в одном из них я не сорвала шквала оваций восхищенного зала, хотя обманчиво благосклонная публика довольно кивала головами. В единственном приличном костюме, с глазами, густо накрашенными темной краской, — я в бедности была так же счастлива, как они, эти богачи, сидевшие на верхних рядах, пока не пришло ты, липкое тщеславие. Актрисой цирка (актерство — бесовское призвание!) я довольствовалась номером со своим мужем, женой я радовалась пресловутому шалашу в виде скромного жилища, еле вмещавшего двоих счастливцев, — но нет, змеюка, своим ядом ты свершила преступно милосердное излечение слепой; убожество и нищета щеголяли своим уродством, ранее мне неважным, они стояли у меня перед глазами, когда я, крепко зажмурившись, пыталась прогнать страшные видения. Женская природа слаба, и, зная о своих пороках, она не требует их удовлетворения, пока они не становятся стягом прямо перед глазами.
Гордость, когда же ты изойдешь из исковерканной души, тебе больше нечем там поживиться. Я возомнила себя достойной красивой жизни — но кто скажет, что это не так?! «Любовь, деньги, фраки, хорошие манеры» — пусть люди в красном назовут это «прелестями буржуазной жизни», но какая девочка, девушка, женщина не хочет «погрязнуть» в подобных «низменностях»? Это не преступление — преступление искать в этом спасения от нравоучений совести, заглушая ее бесконечными вечеринками, заливая незаканчивающимся шампанским. Жестоко обвинять в желании жить богато, по-хамски грубо вешать за это ярлык «буржуя» и заставлять давиться ананасами, однако лицемерное забытье не может рассчитывать на иной прием. Никто не услышит моих всхлипов (звука нет), не увидит синяков под глазами от бессонных ночей (цвета нет) — как оправдаться? Вера в бескорыстность по отношению к роскоши пустила пулю себе в лоб, а ее призрак надел бисерное платье безразличия, заблудившись в любовном треугольнике прожигателей жизни. Тяжело и на разрыв грустно — дал бы кто прокричаться, но звука по-прежнему нет.
Мне говорили, что у меня ледяные глаза и невероятно печальные руки — неудивительно, на то я и Холодная. Черно-белый цвет оттеняет прозрачность замороженной воды и подчеркивает все те кровоподтеки, что оставляет бесплотная грусть. Хрупкая женщина одна против вынужденных сообщников морали в серой пыточной камере. Я больше так не могу, я хочу тишины, где нет несмолкающих обвинительных голосов. Уходи же, грусть, уходи.
Первое правило любой компании — не зовите лишних людей. Придут, пошутят невпопад, собьют весь настрой, выпьют на халяву и удалятся, оставив после себя красноречивое «А что это было?». Когда мужикам в районе сорока и дружат они более двадцати лет, подобные элементарные вещи они должны бы уже знать, но случаются и временные помутнения. Четверо старых знакомцев вернулись из Одессы как раз к Новому году и вместо предполагавшейся камерной тусовки для своих устроили вечеринку под девизом «Вход свободный». Доброта душевная или другая проказа тому виной, но уделили они своим приглашенным слишком много времени, напялив костюмы Дедов Морозов и подарив серым и неказистым персонажам драгоценный экранный хронометраж. Действительно, кто, если не мы: армейский забулдыга (Может, не будем его звать? — Надо, друг все-таки, неудобно), карикатурные братки (Этих-то куда? Не девяностые же, в самом деле! — Да ладно, каких-то пятнадцать лет прошло!), простоватый диджей (Даже не спорьте, его зовут красиво — Максим Иммануилович). Все пришли, начали суетиться, создавая иллюзию новогоднего капустника, только овощ оказался квашенный, о чем забыли предупредить других гостей по ту сторону экрана.
Второе правило любой компании — Мэ налево, Жо направо. Держу пальцы скрещенными, дабы адепт странных реформ господин Фурсенко, наконец, сделал что-то полезное и проследил, чтобы девочек на уроке домоводства заставляли выучить раз и навсегда: не лезьте к мужу и его друзьям, когда они собираются вместе. Казалось бы, что может быть проще, но не всем дамам по зубам эта аксиома. Более того, некоторые особо одаренные пытаются конкурировать со своими благоверными по части проповедования простых истин с той лишь разницей, что им для нужного настроя на casual философию требуется n-ное количество известного горячительного — довольно напыщенная точка зрения, что нет ничего хуже пьяной женщины, претерпевает некоторые изменения; теперь она звучит как «нет ничего хуже, чем пьяная и неумело шутящая женщина». Дамам не хватило такта понять, что они явно лишние, да и сценаристы, отвлекшись на рассуждения о Deep Purple и музыкальных предпочтениях, безалаберно промолчали на этот счет. Реноме прекрасного пола в статусе жены оказалось замоченным выдохшимся шампанским, а в колонке «любовницы» появился еще один жирноупитанный плюс.
Правило третье (универсальное, подходящее как для отдельных индивидов, так и для их скоплений) — не открывайте слабопросвещенным правду о мироздании всего за пару часов до праздника, особенно если эта правда сомнительного качества. Не занимайтесь софистикой, приводящей к спорным утверждениям, основанным на всем известным истинам, выдающимся за откровения, с надрывом извлекаемые из расцарапанной женскими коготками души. Не увлекайтесь демагогией: нечего сказать? — откройте бутылочку коллекционного вина и просто помолчите. Подобная шоковая терапия особо разговорчивым пойдет на пользу, а тем, кто не любит пустой болтовни, подарит несколько приятных минут тишины. Depeche Mode не хуже Deep Purple, а Enjoy The Silence выучить легче легкого, так что давайте лучше enjoy.
На далеком острове свободы, где бедность — национальный колорит, а музыка — спутница революции, талантливый босяк встретил голосистую босячку. Смешав в ближайшем баре мохито, спесь и темперамент, они получили сильнейшее похмелье длиной в жизнь, не выветривающееся на свежем морском воздухе. Саундтреком к своей истории они выбрали томный джаз, который, конечно же, звучит гораздо соблазнительнее на испанском. Тесные дворики Гаваны выгодно оттеняли их шоколадные фигуры, а серые улицы Нью-Йорка являлись отличными подмостками для музыки «империалистов». Пока на Кубу не пришли коммунисты они почем зря растрачивали ноты, которых им в итоге не хватило для создания той самой мелодии, что еще долго звучит в голове после концерта, не давая забыть его сразу после выхода с концертной площадки. Аморэ-хисторья метит в ряды оригинальной душевности или душевной оригинальности, смотря куда попадет, тщетно возлагая надежды многочисленную музыкальную братию с экзотической внешностью.
«Чико и Рита» отчаянно нуждается в отрезвляющей мяте, способной встряхнуть одуряюще монотонный джаз, тяжело оседающий на каждом из кадров этой все-никак-не-думающей-заканчиваться истории. Несерьезный подход, при котором самой запоминающейся звуковой дорожкой является кем только не исполнявшаяся просьба о множественных поцелуях, неприятно огорчает, совсем как дешевая безделушка, купленная на сувенирном рынке, расхваленная продавцом, как чудеснейшее изделие своего рода, на что вы с успехом и купились. Простой, как название столицы Кубы, сюжет, разбавленный традиционным пренебрежением бедняков латинос к зажиточным янки настолько мелок, что отлично видно дно, ничем не отличающееся от других подобных рельефов, разве что временами оно накрывается волнами притягательного Карибского моря, обманчиво обещающего повсеместный южный колорит. Нет, справедливости ради, атмосфера передана вполне красочно — она ярко горит неоновыми вывесками и томно потягивает коктейли в барах; однако те, кто должен наполнять ее смыслом, красуются примитивными бедрами и невыразительной мимикой, уродливо-бездушно изображая страсти по-кубински, передавая пламенный революционный привет мультипликаторам, принесшим их в жертву своим таинственным мультипликаторским замыслам.
Красиво расписанный бокал, приветливо поданный вам барменом, оказался пустым. Высказав все, что вы об этом думаете, вы отправитесь в другое заведение, оставив соответствующую запись в жалобной книге, твердо пообещав себе не верить рекламе, делающей основную ставку на экзотичность.
Среднегодовая температура в Швеции летом не превышает двадцати градусов, а зимой редко поднимается выше минус пятнадцати. Промозгло и неприятно. Говорят, именно из-за дефицита тепла и солнечного света в этом скандинавском государстве самый большой процент самоубийств. Звучит убедительно, а второй причиной, скорее всего, является отсутствие хороших книг. Хотя и эту проблему можно списать на ужасный климат. Посочувствовав своим большим режиссерским сердцем незадачливым шведам, из солнечной Калифорнии приехал некто господин Финчер, решивший озарить своим звездным сиянием прямо скажем паршивенькую книжонку и подарить заледенелым скандинавам вкупе с остальными более удачливыми народами завьюженный триллер.
Мужик сказал — мужик пошел смотреть шведскую экранизацию, довольно ухмыляясь от осознания того, что так он снять не сможет, даже на спор. Его главный герой хорош, в меру харизматичен и в оставшуюся часть меры помят. Он мило чешет щетину (вполне вероятно, трехдневную) и холодно стреляет глазами — в Англии также постоянные конфликты с погодой, поэтому суровый шведский архетип как влитой сел на пасмурного британца. Блумквист занимается продакт плейсментом «Яблока» (не партии, к сожалению) и продолжает дело своего младшего однофамильца под аккомпанемент характерного музыкального ряда, из такта в такт нагнетающего напряжение от слишком затянувшейся истории и унылого пейзажа за окном. Худенькая напарница Микаэля напоминает Кошку, которую приютил журналист: налил бы ей кто молока да пустил погреться — она бы коготки и спрятала, а то негоже домашнему животному шляться по подворотням. Брр, зябко поежившись, оглядываешься в поисках теплого очага, но это вам не золотой штат, люди тут не улыбаются просто так. Остатки неприветливого семейства магната по-скандинавски скупо изображают кровную вражду, из-за которой земля превратилась в грязную жижу, в которую никто не хочет закапывать дорогущий топор войны, однако в контексте национального колорита это смотрится вполне естественно, да и лица сплошь знакомые, так что принимаем на веру еще одно гипотетическое объяснение склонности викингов к суициду. Но это так, этнографам с образованием психолога на заметку.
К сожалению, психологи с образованием этнографа и без него могут особо не обольщаться и не готовить новых, заправленных под завязку чернилами ручек, надеясь на профессиональную удачу, — поживиться им будет нечем, ибо представленный материал до зевоты банален и наверняка описан где-нибудь в лекциях за третий курс. Стержневой образ Лисбет Саландер клиширован от промерзших пяток до вздыбленных ирокезом волос: социопатка с нелегким детством и, как следствие, тяжелой рукой; разумеется, она гений в своем деле и, безусловно, ее внешний вид надрывает глотку от сообщений о ее непохожести. Вторичный персонаж вторичной книги: пробирочная тайна на подсмотренном у английской леди изолированном острове, разгаданная его величеством случаем, показавшим издевательский кукиш любителям изощренной игры ума и цепких наблюдений. Заявленная в оригинальном названии амбиция раскрыть секрет, почему же мужчины ненавидят женщин, так и остается патетичной попыткой оправдать оставленную на бумаге пресность, щедро приправленную насилием для любителей погорячее. Финчер честно сдобрил все это по мере сил и возможностей, максимально уводя внимание от сюжета актерами, картинкой, музыкой, но весьма проблематично снять потрясающее ах! по плохой книге в основе хорошего сценария, не перелопатив перед этим писанину автора до неузнаваемости, чего режиссер делать не стал, побоявшись боевого топора, со свистом рассекающего воздух у него над головой. Кстати, чтобы уж совсем не огорчать и без того несчастливых шведов, можно ткнуть заезжего мистера в проявленное им расхожее американское мнение о всеважности своей страны: слабо верится, что в шестидесятых годах шведская школьница вела дневник на английском, а полицейские на языке Шекспира писали свои отчеты. Голливуд такой Голливуд.
«Отрадно спать, отрадней камнем быть.
О, в этот век, преступный и постыдный,
Не жить, не чувствовать — удел завидный!
Прошу, молчи, не смей меня будить.»
Кто все эти люди? И почему они сегодня здесь?
Этот молчаливый человек, который живет в стеклянном доме и боится даже на одно мгновение приоткрыть книгу под названием «Введение в русскую литературу»… Или мальчик, полюбивший взрослую женщину и получивший в ответ взаимное и одновременно пугающее чувство. Или красивая девушка переспавшая за 2 дня с пятью мужчинами в отчаянной попытке отыскать того самого… Совсем неважно кто они такие… Но очень важно то, что солнце подхватило их всех вместе и стремительно пронесло сквозь матовые, отчасти теплые деньки вместе с грустными воспоминаниями одного умирающего старика. Всего лишь история нескольких людей и порой неверно принятых решений…
Весь этот фильм — еще одна большая инсценировка, которая в обязательном порядке должна пробудить к жизни многих мертвецов уже очень давно сроднившихся с тихим, едва заметным течением судьбы. Всего лишь очередной отрезок настоящего возле небольшой забегаловки, в которой даже не подают кофе… Реальности на одно краткое мгновение замершей между прошлым и будущим. Таков сюжет. История, которая благодаря Даниэле Томас и Felipe Hirsche сумела обрести возможность и таки прорвалась в нашу маленькую, и без того переполненную различными иными повестями реальность.
Почти полностью опустевший город и эти люди, проходящие сквозь многочисленные квартиры, улицы и переулки. «Неумелые самоубийцы» — как сказал вышеупомянутый старик, и в этот самый раз он был более чем прав. Всего лишь очередная почти никем и не замеченная жизнь. Трагедия очередного человека, которого из-за чистой случайности, помноженной на массовое невежество посмели обозвать «маленьким». Каждый человек, каждое чувство — уникально. И актеры, ухватив за рукав суть всей истории, таки сумели все сделать правильно в пределах выжженного мира. Прочувствовать боль или длительное ожидание перед неизбежной утратой. Безумная пляска людей, которые не смеют обращать внимание на возраст, спорные ситуации или саму смерть предшествующую некоторым непростым решениям…
«Солнечный удар» — это целая буря чувств во время очередного неожиданного затмения. То, что будет длиться всего лишь несколько мгновений и только выжженные на черном солнце улицы посмеют назвать себя живыми существами. А зрителю останется лишь продолжать идти вперед и чувствовать на коже родственные течения солнечных ударов.
Замечательное кино, которое идеально подходит к новогоднему настроению, елкам и запаху мандаринов. Возможно, лучший подарок, который Голливуд мог подготовить к этому Новому году (ровно как и к позапрошлому). Думаю, сам Конан Дойль его бы с удовольствием посмотрел и оценил со свойственным писателю юмором. Самое интересное, что Холмсы бывали разные (сегодня, кстати, по телеку стартует второй сезон современного «Шерлока», которой я тоже с удовольствием погляжу), но никогда не повторялись и только добавляли персонажу новые оттенки.
На Дауни, как на воду и работающих людей, можно смотреть бесконечно. Этот актер мог бы просто зачитывать телефонный справочник на камеру, и все равно сделал бы из этого хит. На фоне лощеного Ватсона с его британской внешностью ещё очевидней заметны чудачества и богемность Шерлока (хотя оба ещё те бухарики, что тоже мило русской душе). Чудесный эксцентрик Стивен Фрай в роли Майкрофта (очень удачный кастинг), много искристого ненавязчивого юмора, много экшена, на фильм свободно можно брать с собой детей (возможно, кино сподвигнет их взять в руки книгу о чудо-сыщике, что тоже дорогого стоит).
Конечно, не обошлось и без огрехов. Сюжет слишком неровный и несется со скоростью товарняка, не давая зрителю время разобраться в перипетиях; сам фильм сыроват и будто сделан на скорую руку; мало миленькой МакАдамс и много никакой Нуми Рапас; Мориарти в исполнении Джареда Харриса достаточно отвратителен и зловещ, но хотелось бы, чтобы в злодее было побольше обаяния (Харис все-таки не Олдман и даже не Питт), к тому же у него была почти что идентичная роль в «Тени „Полярной Звезды“, где он сыграл точно такого же беспринципного торговца оружием Акселя Беллманна — точного двойника сегодняшнего Мориарти; полковник Моран ничем не отличается от прочих „шестерок“ профессора, а ведь именно ему, судя по всему, предстоит стать следующим противником Холмса, если продолжние всё-таки будет (а я на это надеюсь).
Но в общем фильм хорош и полностью соответствует настроению новогодних каникул — искристо, взахлеб, с восторгом и абсолютно бестолково. Это ли не счастье?
Автор одного из самых человечных фильмов про вампиров — Томас Альфредсон — выходит на экраны с фильмом, название которого (не без помощи переводчиков, правда) иронично заигрывает с упомянутым «Впусти меня». «Шпион» — это снова экранизация, но на этот раз Альфредсон не сильно кроит одноименный роман Ле Карре, который вот уже тридцать лет считается чуть ли не классикой шпионского детектива. «Шпион» — это снова очень созерцательная история, будто вмерзшие в лондонский смог персонажи плавают в пруду, курят у окна или сидят за бумагами при свете настольных ламп. Но при этом нордическом характере «Шпион» кадр за кадром накаливается, и обычный проход по улице здесь стоит тысяч пуль и погонь, которые свойственны жанру.
Ломая шпионский детектив о колено, Альфредсон и на авансцену выводит скорее не-героя, пародию на классического Бонда, для которого смокинг с иголочки заменяют толстенные очки в роговой оправе, а роскошных спутниц — то ли жена, которая отдается коллеге по Цирку под гимн СССР, то ли спивающаяся экс-сотрудница все того же MI6. Перемещая героев в пространстве и во времени, режиссер снимает это так, что самое интересное происходит именно в голове у седеющего Смайли. Оператор (а это все тот же Ван Хойтема, что и на «Впусти меня» работал) выдает совершенно сумасшедшие планы — камера здесь скорее сторонний наблюдатель, а не действующее лицо — героев показывают сквозь витрину кафе, в прострел кабинетных окон, в расфокусе или из проезжающегос этажа на этаж лифта. Миф о секретных квартирах рушится — государственные тайны обсуждаются прямо у тебя за стеной, а секретные агенты и вовсе могут стоять с тобой в одной очереди за носками.
Говорить о какой-то метаидее фильма как-то не получается (да и не хочется), ключиков на другую сторону швед не разбрасывает, но и фигу в кармане, видимо, тоже не скрывает. Как и раньше у Альфредсона, плохие парни получают по заслугам, а хорошие — вроде как и остаются в выигрыше, но вот это самое «вроде как» режиссер умеет преподать так, что на глазах наворачиваются слезы. Да и вообще, если уж зашел разговор про слезы, то человеку, снявшему «кровавую слезу» Фёрта так, как это сделал Альфредсон, можно простить вообще все на свете, даже застреленную женщину с грудным ребенком в кадре.
Когда о выходе «Анонима» только стала появляться информация, то даже самые умеренные в своих мыслях не могли отделаться от предвкушения Зрелища. Зрелище по Эммериху — это кино, в котором Годзилла-Шекспир разносит елизаветинскую Англию громогласными пьесами (а порой и просто силой собственного голоса), а знать в ужасе пытается скрыться на ковчеге где-то под Шанхаем, но великое слово не знает преград, взрывы, Биг-Бен падает в Темзу, шотландцы захватывают Лондон и до кучи оккупируют Ирландию (да и часть Франции, чего уж мелочиться?), снова взрывы, Шекспир готовится стать королем Новой Англии, но в самый последний момент отказывается и скрывается в родном Стратфорд-на-Эйвоне, где пишет еще с полсотни пьес, которые так и не увидят мир, потому что заветный сундук с шедеврами гения сгорел при фашистской бомбежке в 41-ом (ну сами понимаете, что тут тоже взрывы). Ну вот какого-то такого Эммериха мы любим и знаем. Но вот назвать «Аноним» именно таким зрелищем, увы, не получается.
Отталкиваясь от личности Шекспира, 56-летний режиссер как-то очень быстро бросает своя героя в свободное плавание, сразу прибегая к своим любимым рассуждениям о закулисных играх и общемировом заговоре. При хорошем торсе, сильном бицепсе и мощной спине Эммерих удивительным образом всякий раз, вместо того чтобы тягать гантели, садится со зрителем за шахматную партию. В «Анониме» эта партия разыгрывается режиссером настолько бессовестно, что хочется стоя аплодировать людям, монтировавшим трейлер к фильму. Согласитесь, что из фильма, где всю дорогу то и дело из-за плеча королевы-склеротика Елизаветы появляется горбун или Лжешекспир встречается с почти-Шекспиром, чтобы поговорить об истинном Шекспире, собрать экшн-трйелер с пролетами камеры над театром Глобус — дело не самое простое.
Но самое грустное в «Анониме» — это даже не «заколачивание гвоздей именем гения», а исповедь Эммериха, как режиссера и художника. Пытаясь вывести на первый план творца, который словом может управлять миллионами и вспарывать плоть времени, Эммерих в итоге делает из пьес — политические манифесты, а из гения — обычного ремесленника. В мире «Анонима» не художник предугадывает и определяет эпоху, а эпоха — художника. Да, слово у Эммериха победит и знать, и королей и даже время, но слово это будет не Художника, а политика.
Несмотря на отсутствие этнической близости, одни картографы знают сколько километров расстояния и выступления Задорнова по РЕН-ТВ, американцы имеют больше совпадений в интеллектуальных и эмоциональных особенностях с русскими, чем кажется на первый взгляд. Судите сами: создать себе проблемы, а затем героически их преодолевать — знакомое состояние, не правда ли. Освободив чернокожее население, предки современных американцев поддались разлагающему вирусу демократии и разбили тех, в чьей крови имелись антитела. А теперь Штаты держат градусник на батарее, заходятся в неестественном кашле и едят снег с подоконника, продлевая вступившую в стадию ремиссии революционно-романтическую лихорадку, лишь бы получить огромную порцию варенья от сочувствующих и достать липовую справку от дубового врача. Для пущей убедительности они иногда снимают полнометражные картины, призванные рассказать всем о пользе дальтонизма, называемого «политкорректностью».
Красочная каляка-маляка, достойная лишь того, чтобы быть повешенной на холодильник, претендует на глубину плотен Рембранта и всерьез собирается выставляться в Дрезденской галерее или Эрмитаже. Простенькая карикатура на расовые предрассудки с героями уровня «палка, палка — человечек» честно пытается вырасти из своих игрушечных юбчонок, но хрупкие кинобарышни теряются в безразмерных одеждах морали. Пластмассовая Эмма Стоун с отвратительной завивкой произносит старательно заученные пустые фразы, а Брайс Даллас Ховард обнаруживает совершеннейшее отсутствие логики, подрывающее её реноме злодейки. В своей лживой правдивости «Прислуга» устанавливает искажающие линзы на камеру, свет в которых преломляется в нужном авторам направлении: в самом деле, какой босс потерпит бесцеремонное поведение родственников своего подчиненного, вваливающихся в его кабинет? Белый, серый, зеленый цвет кожи — неважно; однако юная журналистка с присущим этому роду деятельности умением подстраивать симптомы под нужное заболевание неразборчивым почерком поставила свой диагноз и принялась убеждать всех в своей профессиональной компетенции. Необаятельный дилетантизм и натужная драма не вяжутся с кукольной обстановкой — впрочем, ставка сделана на то, что вряд ли кто-то станет вникать в девчачьи завитушки в карте болезни и большими от сострадания глазами будет следить за судьбой угнетенного чернокожего населения. Пора, видимо, получать американское гражданство, чтобы с понимающим видом кивать во время просмотра «Прислуги». Других вариантов мне не видится.
