«Карнавал». История, рассказанная тысячи раз. Разными авторами, разными средствами. Как любил шутить один мой друг, история о «битве бобра с ослом». Извиняюсь за, возможно, не совсем уместную шутку (потому что сериал, действительно, тонкий и глубокий), но доля смысла в ней есть. Прочертить четкую границу между «плохим» и «хорошим» можно разве что в назидательном рассказе для младших школьников. На деле же ситуация почти всегда похожа на загадку о том, что тяжелее — килограмм ваты или килограмм кирпичей. Ну, или кто лучше — бобер или осел?

Историй много, но какие-то попадают с нами в резонанс и погружают в себя, что называется, с головой. Мне в этом фильме оказалось понятным и близким все. И тема бродячего цирка, волнующая меня давно, и символика Таро, которой пронизан весь сюжет, и визуальная подача. Блеклые цвета пустыни, сменяющееся бездонной темнотой бездонное небо, хлопающие на ветру шатры. Каждым кадром можно любоваться, как прекрасной фотографией. У создателей «Карнавала» получилось создать целый мир, вплести в него реальный исторический контекст, наполнить сюжет живыми отношениями. Удалось или не удалось создать убедительный мир — возможно именно в этом разница между удачным и неудачным фильмом. И, в особенности, между удачным и неудачным сериалом — ведь зрители, как правило, буквально «проживают» с ним часть своей жизни из-за элементарной протяженности во времени.

О сюжете, о героях, о вечной человеческой истории (которая на этот раз развернулась в южных штатах времен великой депрессии) можно говорить много, но стоит ли? Законченной мысли все равно не получится, окончательных выводов сделать не удастся. «Карнавал», впрочем, тоже заканчивается вопросами и многочисленными вариантами продолжения. Но разве может быть по-другому? Иначе что мы здесь до сих пор делаем?

На мой взгляд, сериал закончился логично, и продолжение излишне. Но справедливости ради стоит заметить, что конец очень скомкан. То, что по сюжету должно было развиваться еще как минимум сезон, засунули в несколько финальных серий. И разница между медитативной, очаровывающей недосказанностью первой частью, и поспешной, с нетипичными «разъяснительными» диалогами концовкой, конечно, заметна… Но с другой стороны, как неоднократно упоминал брат Джастин, «боль — это неизбежный побочный эффект» :)

10 из 10

«Чрево» стоит воспринимать как миф, как своеобразный шаблон, по которому моделируются реальные жизненные истории. И, наоборот, не стоит воспринимать его буквально, как историю о клонировании-инцесте.

«Чрево» о том, что в мире есть только одна женщина и один мужчина, и они вынуждены балансировать между своими ролями («сын», «мать», «отец», «дочь»), чтобы жизнь продолжалась. Но для счастливого продолжения необходимы все звенья цепи. Можно провести аналогию с творчеством, которое во всех культурах тождественно деторождению. Недостаточно владеть живописной техникой, чтобы написать талантливую картину. Недостаточно иметь женские половые признаки, чтобы родить ребенка. В обоих случаях нужно еще что-то. «Божья искра», «любовь», «дух» — можно назвать по-разному. Иначе это будет в лучшем случае «клон» чужого шедевра.

Есть два анекдотичных стереотипа «женского мышления». Один: «Вот рожу ему ребенка, и никуда он от меня тогда не денется!» И второй: «Мой сынок такой замечательный, умный, красивый, образованный! И что за девушка ему досталась? Ни готовить не умеет, ни пуговицу пришить. Никто лучше меня о нем не позаботится.» Приносит ли такое мышление счастье? Женщине, семье, ребенку, наконец? Очевидно, нет. Так как упущен один важный момент — любовь. А любовь, как известно, не ставит условий и не претендует на обладание предметом любви. Об этом фильм, вероятно, тоже :)

P. S. В библейском мифе, кстати, Ева была создана не из абсурдного ребра. Это растиражированая ошибка перевода. На самом деле речь шла не о «ребре», а о «грани». И операция, если можно так выразится, состояла не в удалении ребра, а в разделении граней (сторон) целого.

Честно говоря, меня всегда пугали космические темы, космические фильмы, космические пейзажи, несмотря на их красоту и притягательность. Потому что глубины космоса молчаливо говорят о том, о чем мы в повседневной жизни стараемся не говорить, а то и вообще забыть. О том, что все мы умрем. И наши любимые умрут. Да что там — наша Земля (о которой мы тоже предпочитаем забывать) умрет. И даже не из-за нашей глупости и беспечности. Просто через определенное время ее спалит наше Солнце, которое расширяется, а потом умрет также. Но для космоса эта смерть будет не более значимой, чем для землян смерть лягушонка от жестоких детских забав.

Поэтому весь фильм меня не отпускало тревожное ощущение. Но думаю, если бы в фильме были опущены фрагменты вселенских панорам, это некомфортное ощущение все равно бы сохранилось. Потому что фильм — это взгляд на мир детскими глазами. А детство, даже если оно счастливо протекает на лужайке среди солнечных зайчиков, очень трагично. Ребенок вынужден сделать столько парадоксальных открытий (от которых взрослые, бывает, сходят с ума). А потом научиться с ними, этими открытиями, жить.

Два пути («естества» и «благодати», как один из вариантов перевода) — на самом деле это два пути примирения с оглушающей правдой о нашей прекрасной и грустной жизни. Либо путь бескомпромиссного утверждения себя (где-то здесь обитают мечты о бессмертии, клонировании и т. д.), либо путь всепрощающей любви к каждому созданию этого мира. Первый путь обречен. Ведь все не вечно (включая звезды и галактики). Второй же путь дарит надежду быть всегда частью нашей вселенной, даже когда не будет ни Солнца, ни Млечного пути.

Правда же где-то посередине. Путь благодати, увы, тоже не универсален для нашей земной жизни. Да, можно медитировать сутки напролет, сливаясь с универсумом и не причиняя зла, но кто ты тогда в этом чуде беспрерывного творения? Зачем жизнь кипела, эволюционируя, пока не появился ты? Мать и Отец, единение и дезинтеграция, Я и Мир, борьба и смирение. Жизнь есть, пока сохраняется эта пропорция.

… В общем, как уже было неоднократно замечено, этот фильм — совершенный сосуд, куда можно поместить свои накопленные за жизнь размышления о «главном вопросе жизни, вселенной и всего такого». Главное, чтобы они были.

И, спускаясь с небес на землю, собственно о фильме. Он не документальный, не художественный, и не механическая сумма того и другого. Об уникальности формы я бы не стала говорить. Первая всплывающая аналогия — «Солярис» Тарковского. Но «Древо жизни» легче и человечней. Как старые полароиды из детства человечней и трогательней студийных фотопортретов. Еще чем-то фильм напомнил прозу Набокова. Возможно, потому что тоже — провалы космической бездны между солнечными бликами детских воспоминаний.