Кристофф Ружжиа снял замечательный фильм, очень эмоциональный и искренний, пускай и имел отличную фору в виде беспроигрышной комбинации слезовыжимательных мотивов. Несмотря на сценарий, изначально ориентированный на аффективную атаку на зрителя, кино получилось в первую очередь благодаря режиссеру и талантливым детям-актерам, сыгравшим свои сложнейшие роли буквально на нервах.

История о столкновении двух измерений. Идеалистический, иррациональный мир детства, реальность любви и веры — всепробивающих, наполняющих существование и придающих ему смысл чувств — в наивной агонии сталкивается на смерть с холодно-рациональным, упорядоченным, разложенным по полочкам и не знающим, не допускающим чудес миром взрослых. Там не ждет ничто, кроме страшной правды, взглянуть в глаза которой можно лишь переступив через чувства…. И по сравнению с этой черствостью животная агрессия Жозефа — всего лишь естественная природная защита. Он пытается не дать миру здравого смысла себя поглотить, навязать себе свои понятия и смыслы, которые отберут у него сестру.

Авторы не превращают картину в антисоциальный манифест первобытной нежности или скорбную повесть о детских болезнях. Они констатируют пропасть между этими двумя мирами, делая это с выдающимся талантом и профессионализмом.

9 из 10

Этот фильм я смотрел сразу после «Мечтателей» Бертолуччи. По-моему, сходство двух лент очевидно. «Мефисто» — тоже о мечтателе. Только там, где Бертолуччи снисходительно смотрит на своих инфантильных героев, с ног до головы обеспеченных и в своей наивности даже прекрасных, где противопоставляет им незрелого американца — носителя других представлений об отношениях с действительностью, испытывает их парижскими «Событиями» 68 года — бунтом бесшабашной наивности, — там Сабо никакого снисхождения не допускает. Герой его ленты — точнее Мефистофель внутри него — коварен и опасен. В исторических декорациях восхода фашизма этот образ мерзок, беспринципность и приспособленчество сокрыты под пестрым костюмом оправдательных гуманистических конструкций, а любое внешнее проявление — суть игра, очередная роль, увлекающая — но, лживая.

Сабо противопоставляет театр жизни. Действительность требует филигранного, безоговорочного самоопределения, принципиальности, генеральной линии, а иначе — сегодня играешь ты, а завтра начнут играть тобой. Успех изменчив. Реальность и здесь коварна и текуча, волну не оседлать — воздушные замки имеют свойство иной организации времени и пространства — из того же входа всегда выходишь в другое место, чем вошел. И пока оседлаешь волну — сверху накатит новая — и утопит.

Хендрику вообще не место в какой-либо устойчивой действительности, его дом — театр, его жизнь — роли, его слова — ожившие тексты пьес. Он зря поставил на конформизм — для этого требуется еще больше душевных сил, совсем другая, рациональная, расчетливая модель отношений с реальностью. Сознательная подлость. Аналитичное гадство. А у него просто так получалось. Лицо у Хендрика мягкое, лишенное жесткости и однозначной завершенности, рукопожатие нежное. Это — архитипическая обтекаемость перед лицом жизни, порождающая виртуозное приспособленчество — искусство, перешагивающее границы сцены, стирание грани, несущее хаос комфортабельной беспринципности. Виноват он или обречен? Ответа нет.

10 из 10