За печально-растерянным Рэнди захлопнулись решётки тюремных дверей, оставляя парня в узкой камере наедине с хмурым, расписанным татуировками Джейком, которому, как старожилу, отдан первый ход, вопрос-расспрос и инструктаж по правилам поведения.
Двадцать пять лет за вандализм стоимостью в сотню тысяч долларов, изуродованный Мерседес в обмен на четверть вековой тюремный срок — дерьмо случается, но чтобы вот так гадко, это ж надо придумать. Пожизненное соседа куда ближе к реальности — расправа над изменщицей женой, с кровью и особой жестокостью — это не детские шалости мальчика раскрасившего чужой автомобиль. Без права досрочного освобождения.
Не удивительно, что старший, берёт младшего под своё крыло, осыпая советами и окружая назойливой болтовнёй, разговорами и диалогами, которые заменяют действие, застывшее в бетонной коробке из трёх стен и зарешеченного проёма, отделяющего камеру и невидимый коридор, оставляя весь смысл словам, нигде не подкреплённым делом.
Вступает старший, и говорит о чем-то, заходя издалека, вроде, пустое, но, его слово, цепляясь за слово младшего, обнажает то, что уже случилось между сокамерниками, оставленную за кадром камерную жизнь, неравные взаимоотношения старшего и младшего, физическое, моральное и сексуальное подчинение одного другому, тотальное давление мужчины на личность и характер неопытного юнца.
И ничего из прошлого, лишь одно свидание Рэнди с матерью, испаряющееся каплями грусти и непоправимой тоски матери, зыбкой тенью мелькнувшей в остановившихся глазах невразумительного Майкла Пита, чья связь с персонажем обозначена в фильме только непритязательным тюремным бельём.
Возможно, непрямые речи сокамерников должны были составить особый стилистический тон этой картины, придавая им реализм случайно выхваченной перебранки врагов-товарищей. Однако, в пене слов так мало сути, так много шелухи и лишних слов, что это и без того театральное кино становится рыхлым этюдом пробы студенческих сил, размазывающим скудную идею по необъятным просторам сюжетной пустоты в надежде открыть оригинальный вариант психологии поведения людей, зажатых обстоятельствами непреодолимой силы.
Слабость истории в том, что она вырвана из жизненного контекста, как жизнь отдельно взятой камеры из порядка и уклада всей тюрьмы. Искусственно созданная авторами картины ситуация ставшего перед молодым героем неадекватного выбора терпеть насилие самому или прекратить его насилием по отношению к другому, быть снизу или подняться с колен, опустившись на тюремное дно, не идёт в своём развитии дальше версии, брошенной фразы авторов, зависая спорными сомнениями, срываясь в неопределённый, сомнительно-незавершённый финал.
Тринадцатилетний Мартин сменил место жительства. Как обычно: куда идти и что делать, всё чужое и не своё. Привычка вести себя правильно оборачивается знакомством с магазинным воришкой, а его разоблачение — обидной кличкой «глупыш». Странно, что только кличкой — рослый Оливер легко мог скрутить робкого Мартина в бараний рог, но оказался добрее, чем можно было ожидать. Ещё серьёзней должна была аукнуться неожиданная дружба Мартина с подругой Оливера, снисходительной Зилке. Но и тут почему-то пронесло.
Вместо предполагаемого раздрая и злобной мести в треугольнике исключительно «правильных» персонажей неожиданно устанавливается равновесие терпимости и взаимопонимания, оказывающееся первым опытом серьёзных отношений, узнаванием друг друга в поиске решения своих и чужих проблем, преодолевая сомнения, непонимание и принимая на себя ответственность за выбор верного пути.
Кино обходится без экстрима и шокирующих усложнений, набором типичных подростковых вызовов, заставляющих напрягаться не только самих ребят, но также их родителей, погружённых кто в семейный конфликт, кто в паническое недоверие к своему неоперившемуся ребёнку, оставляя всем место для самостоятельных решений, что, по замыслу авторов фильма должны стать примером и наукой семейному зрителю, которому, собственно, и адресовано это простое и доходчивое кино, слишком вдумчивое, чтобы потрясать и недостаточно свежее, чтобы стать открытием.
Вредный батянька забыл сказать сыну, что с переездом у того не останется места, чтобы продолжить занятия любимым таэквондо. В восточногерманском городке застроенном типовыми советскими многоэтажками царят уныние, безработица и смертная тоска, выливающаяся ненавистью к понаехавшим в фатерляндию гастарбайтерам.
Начинающий фашик Томас решает прибрать к рукам мощную боевую единицу рукобойного Георга, на «ура» выигравшего выставочный уличный бой с кодлой местных маргиналов, рассчитывавших опустить лихого паренька, но, под давлением неопровержимых аргументов, сдавшихся на милость победителя. Невесть какими путями между закалённым бойцом и забубенным фашиком завязывается дружеская связь, вроде как их сплотила любовь к борьбе, ну не к той, что «Mein Kampf», а к корейскому народному спорту, укрепляющему тело и дух молодых ребят. Но и в бойцовском братстве коричневый воин пытается обращать расстроенного товарища, которому, хватает потери привычного спортзала, чтобы искать лёгкие объяснения своей тяжёлой судьбы.
Логика поступков и причинно-следственные связи решений, пожалуй, самое слабое звено в сюжете этой картины, очень долго кружащего вокруг прошлого Георга и его обид на самоуправство отца, легко ломающих привычный уклад и прежние установки, как будто нет характера, да и не было совсем. Дутая злоба (с чего бы это?) оказывается созвучной идеям местных дельцов, потрошащих бизнес польских эмигрантов и вчерашний благородный воин уже заряжен на последний и решительный бой. Или кто-то ещё сможет остаться в живых? Не убеждает. Людвиг Трепте с пафосом декламирует горячечный текст свежего национал-социалиста, но верит ему только Георг с хлопающими глазами Флориана Бартоломея, как и положено маленькому мальчику, совершающему кучу глупостей из-за обманутых надежд.
Примитивные домашние склоки и полное отсутствие романтики — вся энергия речи закачана в пропагандистский надрыв неуравновешенных малолеток, в ритуал единения отщепенцев, за которыми стоит криминальный пригляд. И кровь. Два полновесных махача, без оглядки на цензуру, последний из которых подводит друзей к необратимому рубежу, к границе человеческого и нечеловеческого, где, откуда ни возьмись, обнаруживается взаимное влияние благородного бойца и отмороженного фашиста — слепленный из ничего патетический финал в эффектных брызгах дождя и крови, доводящий до исступления, чтобы потом выйти со свистом паровозного гудка.
Вот и получается: идейный кавардак и неразбериха с целями, когда хотели обозначить тему, а в итоге подняли только пыль. Ни полновесной жести, ни принципиальной конкретики, лишь намёки и жесты — пунктики на разлинованных полях пустого текста, а личности и позиции, очевидно, не в этот раз.
gordy
01:59
Голубой Валентин
Битва Титанов
Начало
Впусти меня
Хэшер
Мой домашний динозавр
Чамскраббер
Капоте
Тринадцать
В лучах славы
