Актёры захудалого театра на 42-й улице Нью-Йорка репетируют классическую пьесу Чехова «Дядя Ваня». Пьеса идёт последовательно, действие за действием, с небольшими перерывами, чтобы заменить реквизит и передохнуть. Недостаток костюмов, настоящей бутафории и декораций вскоре забывается.
Во время просмотра этой ленты сразу же вспоминается имя выдающегося английского режиссёра Питера Брука. В конце 80-х годов он показывал в Москве замечательный спектакль «Вишнёвый сад» с участием американских актёров (среди которых особенно необычен был Брайан Деннехи, более знакомый любителям кино преимущественно по ролям полицейских) и шведа Эрланда Юсефсона, воспитанника бергмановской школы. А француз Луи Маль, который с начала восьмидесятых жил в Нью-Йорке, обратился даже не к спектаклю, а репетициям Андре Грегори, проводимым в течение пяти лет в полузаброшенном театре на 42-й улице с актёрами-энтузиастами, которые стремились проникнуть в художественный мир Чехова, разыгрывая сцены из «Дяди Вани».(... читать всё)
Неповторимая и неизъяснимая печаль и ностальгия русской деревни, воплощённая на сцене театра на 42-ой улице не менее печального, не смотря на всё своё разнообразие, яркость и жизнерадостность, не менее печального Нью Йорка… Не в этом ли отчасти и универсальность гения А. П. Чехова? — подобно напевной, простой, но в своей простоте гениальной мелодии, которая звучит прекрасно в любой аранжировке, идеи, настроения и мораль чеховского «Дяди Вани» одинаково близки и понятны как русской девушке в далёкой глухой деревне, так и бизнес-вумен в Нью-Йорке, ибо идеи эти — общечеловеческие, близкие по глубине и высоте к всемирным законам…
Мысли о том, что человеку для счастья нужно нечто большее, чем внешняя красота; нечто большее, чем наследство в виде имения; нечто большее, чем зарплата, которую человек в праве определить себе сам; нечто большее, чем просто завтрашний день — а ещё и огонь в душе и страстное желание прожить завтрашний день не похоже на предыдущий; а ещё любимое дело, занимаясь которым, человек чувствовал бы, что выполняет своё предназначение; а ещё и не только любовь к любимому человеку, но и взаимность с его стороны; а ещё и честь, и достоинство…
Чеховские персонажи задаются серьёзными вопросами, — казалось бы простыми вопросами, но так ли просто на них ответить? Насколько легко понять живому человеку с только своими и больше ничьими чувствами, что он не только благословлен на жизнь и счастье, но на эту же жизнь он и обречён — на жизнь и страдания, насколько легко это не только понять, но и принять и жить с этим и при этом жить счастливо? Словно колесо в повозке, выполняющее свою функцию, человек проделывает данную ему свыше работу — жить, чувствовать, развиваться, преодолевать и смиряться. И при этом в этом человеке «должно быть всё прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли»…
Это грустный, но воодушевляющий фильм. Потому, что когда в конце Соня говорит дяде Ване, что когда их дни на земле закончатся, и, оказавшись уже по ту сторону, они скажут, что они страдали, им было горько, и они увидят небо в алмазах… и они отдохнут — она словно открывает заново истину о том, что в конечном итоге смерть уравнивает всех — и богатых и бедных, и талантливых и бездарных, и любимых и одиноких — всех.
Фильм потрясающе снят: просто и гениально. Недостаток костюмов и бутафории исключительно положительно «играют на руку» — в итоге зритель полностью поглощён смыслами, настроениями, чувствами, словно представленными его вниманию без шелухи, такими как есть. Актёры играют великолепно… и даже не скажешь, что они «играют», всё выглядит настолько естественно, что кажется, словно Джулианна Мур и есть Елена, Уоллес Шоун на самом деле дядя Ваня и, конечно же, Брук Смит, которая словно создана для роли Сони — все они так деликатно, филигранно, по-живому и со вкусом воплощают бескрайний полёт русской души, высокую интеллектуальность как будто бы салонных разговоров в сочетании с уютной, домашней простотой житейских деревенских бесед о прошлом, о сожалениях об ушедшем и несовершённом, о том, как прекрасно и интересно в лесу осенью и о том, как коротка эта жизнь и о том, как жаль, что её нельзя начать сначала, как бы сильно этого не хотелось…
И в своей игре театральная труппа передаёт тот неповторимый, чарующий аромат Нью-Йорка, создавая уникальный в своей уютной душевности и яркости, и живости коктейль чувств, размышлений, радости и грусти, отчаяния и смирения… загадочности… той загадочности, которая так присуща русскому классику и французскому режиссёру. Тот коктейль загадочности, которая так присуща русской душе и ночному Нью-Йорку — двум удивительным и прекрасным проявлениям жизни, так органично и с добротой, с неким внутренним воистину душевным светом соединившимися друг с другом в этом поистине великолепном фильме.
«Мы отдохнем! Мы услышим ангелов, мы увидим все небо в алмазах, мы увидим, как все зло земное, все наши страдания потонут в милосердии, которое наполнит собою весь мир, и наша жизнь станет тихою, нежною, сладкою, как сказка»
(Из пьесы «Дядя Ваня» (1897) Антона Павловича Чехова (1860—1904))
