Глядя на семью Жарковых нынешним циничным взором, понимаешь, что, как это не прискорбно, но дурдом по ним плачет. Герои, впрочем, колоритны и, что говорится, на все времена. Реплики вот только у них частенько прорываются бредовые, даже для 1981 года, хотя можно оправдать сей феномен более ранним написанием пьесы (начало семидесятых), но все равно вылетающие из уст шестнадцатилетнего Альберта тирады в духе комсомольцев 30-годов (а то и 20-х!) или непрерывная паранойя со «всадниками» наводят тоску. Беда в том, что патетически-нравоучительная составляющая розовской пьесы ничуть не менее архаична для 1981 года нежели злосчастное «позапрошлогоднее сено» Андрея Трофимовича Жаркова. Что поделать, современным быть опасно — можно выйти из моды, как заметил один несоветский писатель. Впрочем, это кажется, единственное слабое место.

Тем более удивления достойно, как из «социальной драмы» получился такой глубокий, психологически-тонкий, камерный, очень атмосферный фильм (спасибо режиссеру, оператору… ну и актерам!. Фильм, который поразил меня когда-то в детстве, и который не могу забыть до сих пор. И уже не важно, что говорят герои — важно как говорят, не разум, но чувство, не идея, но впечатление. А еще, сейчас, тридцать лет спустя все предстает в каком-то более глобальном и роковом свете, предчувствие скорого неминуемого вымирания этих людей как вида, как некоего атавизма невозможного вне того времени, того общественного строя, вымирания всего этого мира с милым добрым патриархальным укладом, интеллигентностью, ранимостью, порядочностью, с нарастающей опустошенностью и неспособностью противостоять жестокой реальности грядущего тысячелетия.

Образы созданные на экране достаточно многогранны, чтобы не быть просто масками, в каждом персонаже будто раскачивается собственный психологический маятник. Ким — то мужественный и надежный, и тут же — совершенно невменяемый когда дело касается отношений с бывшей женой, честный — но не смеющий признаться сам себе, что за его речами о «всадниках» и укрыванием сына от тлетворного влияния собственной матери кроется элементарное желание вернуть Аллу. Нина — разумная и чуткая, заботливая хозяйка, любящая сестра и тетка, но сходит с ума по бывшего жениху. А что же «бывшие»? Такие ли они неуязвимые и благополучные какими стараются казаться? Лев раздражает своей прагматичностью и непробиваемостью — но так ли легко ему дается это ежеминутное умерщвление чувств, и не похож ли он со своей бодрящейся улыбочкой, вкрадчивым голосом и блуждающим взглядом на безумца более, чем даже Нина, глотающая пачками снотворное и успокоительное. А Алла? Несмотря на заграничный лоск, по-моему — это единственный трезвый и по-своему честный человек в этом доме.

Нина и Лева Груздев. Это было вообще ни на что не похоже. Добрую половину фильма нам недвусмысленно намекают, что Лева этот — мутный тип, а именно — подлый и бессердечный (давным-давно бросил Нину), беззастенчивый и наглый (оказавшись без номера в гостинице, не моргнув глазом напросился на постой к той, о которой и думать забыл, цветочков даже не купил из экономии), «всадник» и карьерист («скачет» по трупам, деликатно поучает подрастающее поколение, в лице Альберта «переступить» — ради высокого идеала, само собой — через свое малахольное семейство и бежать куда-подальше пока не свихнулся, как истеричка-тетя, параноик-папа и тихий шизофреник-дедушка, к хищнице и «всаднице» Алле (которой Груздев явно симпатизирует) — родной матери Альки). Ко всем грехам в придачу гость еще и радостно приплясывает под бездуховную заграничную музычку, чем окончательно настраивает против себя правдолюбца Кима и тот порывается выкинуть Груздева в окошко. Вообще то Лева довольно быстро сообразил, что задерживаться в этом доме ему будет «себе дороже», но деваться некуда… И что же? Теперь уже Нина в слезах умоляет полусонного ночного гостя «переступить» через свою порядочность и подарить ей ребенка… Вот так… И хотя Леве-то и переступать не через что, но что-то ему подсказывает отмораживаться до последнего. И не зря, потому что Нина перейдя от истерических слез к истерической же серьезности заявляет, что чуть было его не убила. И в ее намерения веришь — человек однажды пытавшийся покончить с собой не остановится перед чужой смертью… Кто из них прав — неизвестно. То ли Нина, способная пойти на унижение ради своей «единственной любви», и не теряющая надежду заразить этой любовью и расколдовать ледяное сердце своего «прынца», как Герда в сказке Андерсена… То ли прав Лева, призывающий к буддистской непривязанности и освобождению от страданий.

Но безумная ночь проходит. Финал неотвратим. Роман, который Андрей Трофимович писал долгие годы — собственноручно сожжен. Ким находит в себе силы отпустить сына. Казалось бы — вот оно освобождение от привязанностей и страстей. Но вместе с Альбертом будто жизнь покидает дом Жарковых, воцаряется тишина и запустение, все словно погружаются в летаргический сон. Впрочем, один человек все же заплакал. Это был Лева…