На судьбах одной семьи — известной пианистки Шарлотты Андергаст, ее мужа архитектора Юсефа, и их дочерей, Евы и Елены в фильме показывается крушение семейных уз, распад семьи.
Шарлота известная пианистка, достигшая в музыке виртуозности, но так и не сумевшая подчинить себе зыбкую материю семейного счастья. После смерти сожителя, она принимает приглашение одной из дочерей Евы проведать ее с мужем в их скромном, уютном на первый взгляд маленьком мирке. Сначала, кажется, что произошло слияние разлученными на долгие годы случайными обстоятельствами, горячо любящих друг друга матери и дочери. Внимательные жести, нежные слова, крепкие объятия — идеальный сценарий воссоединения двух близких людей, и только отдельно реплики зарождают в сердце тревогу и ожидание беды. Но вот наедине все маски сорваны и не малейшей иллюзии не дано затеряться среди монологов, которые выдают обоюдную неприязнь, выискивание недостатков, стремление переиграть в замысловатой партии соперника, просчитать его слова, желания, поступки. Младшая, тяжелобольная дочь Шарлоты Хелена также оказалась частью жизни Евы, которую та взяла под полную свою и мужа опеку. Этот факт становится неприятной неожиданностью для матери, которая, несмотря на ярые переубеждения в первую очередь себя, очевидно, чувствует вину если не в прогрессировании болезни, то, по крайней мере, в отказе необходимого присутствия и поддержки для дочери.
По жизни Шарлота всегда пыталась держатся, что называется, бодрячком. Не смотря на сильные боли в спине и проблемы со сном, она всецело отдавалась музыки, и казалась вполне довольна положением вещей. Дочерей и мужа она никогда особо не баловала вниманием, и оставила однажды супруга ради другого мужчины, особых угрызений по этому поводу не испытывая. Под занавес жизни, у нее кроме музыки, денег, которые ей не истратить и импресарио, полностью равнодушным к ее излияниям души — ничего не осталось, перед ней все отчетливей вырисовывается образ одиночества, и едва ли он будет Шарлоте по душе.
Ева пережила в своей жизни немало грустных сцен: неразделенное обожание к матери, переросшее со временем в ненависть, аборт и разрыв помолвки, потеря маленького сына, как результат не возможность любить и внутренняя настойчивая мольба об избавлении души от тела и земных мучительных забот. В момент откровения она объясняет матери, что никогда не чувствовала себя счастливой рядом с ней, ощущала свою некрасивость, глупость, недостойность. Особенно эмоционально она описывает ад, в котором жила, когда Шарлотта, на недолгий срок, осознав свои ошибки, решила искупить все повышенным вниманием к дочери.
Как знаком мне мотив наверстывания упущенного времени родителями, которое они не посвятили воспитанию своих чад. На тебя обрушивается стена заботы, строгости, благих намерений и далеко идущих планов, под напором которой просто невозможно дышать, как будто к груди постоянно привязан гранитный камень. От этого тяжело на душе, ежесекундно хочется плакать и непреодолимое желание бежать, пока ноги не откажутся ходить.
Какая палитра эмоций, как четко до малейших деталей продуманы образы и их чувства, удивительно. Постоянное ожидание взрыва обоюдной ненависти и упреков, но драматическая сцена превосходит все самые смелые ожидания. Жизненность, следы красного вина на губах, искаженное гримасой боли лица, булькающие звуки всхлипывания, все то, чем часто пренебрегают современные актеры из тщеславного желания быть всегда красивыми на экране. В горле стает ком от созерцания на годы постаревшей после разговора Шарлотты и пучины отчаяния, а иногда отвращения в глазах Евы. Диалог-избавление от накопившихся в чулане памяти воспоминаний можно перепечатать целиком и по отдельным фрагментам изучать проблемы взаимоотношения в семьях и причины покалеченных жизней. Думаю, многие услышат свои мысли и драму жизни из уст персонажей.
Любите друг друга, прощайте, пытайтесь понять слабости, объясняйтесь, говорите, не замыкайте горечи и обиду на долгие годы в себе, ищите в окружающих свет, тянитесь к нему, живите, а не существуйте…
Что должны нам наши родители? Должны ли они нам больше того, что дают — ведь по сути, что может быть больше жизни?
Должны ли они научить нас быть счастливыми, должны ли посвятить нам всё своё существо?
Моё мнение — нет. В конечном итоге, мы приходим в этот мир одни и уходим из него одни. В этом лучшем из миров никто никому ничего не должен. Жестокость родителей компенсируется жестокостью их детей, любовь возвращается сторицей. Мир материален и нечего ждать, что кто-то готов жертвовать всем ради тебя.
Так почему, героиня считает возможным требовать от матери любви? Почему она трепетно взращивает в себе обиду и ненависть, чтобы пролить все это на голову своей матери 7 лет спустя. Ведь её мать — всего лишь маленькая эгоистичная душонка, живущая в мире музыки и искусства. Прячущая в зареве софитов от внутренней гнетущей темноты.
Зачем? Зачем сводить всю жизнь к арифметике?
«Ты меня не любила…» А задумывалась ли она, способна ли вообще её мать на чувство любви? Это же тоже искусство — любить.
Формально «Соната» похожа на поздние фильмы Бергмана: внутрисемейные страсти на замкнутом пространстве с участием двух героинь, одна из которых Лив Ульман. Лишь на первом уровне фильм интересен как драма о конфликте поколений, проблеме выбора между искусством и семьей, издержках подобного выбора.
К «Сонате» статус Бергмана как своего рода аналога Достоевского с узнаваемым специфическим миром, населенным одними и теми же актерами, психопатологическими страстями вполне себе устоялся. Бергман и воспринимался как глубочайший психолог, исследователь потаенных глубин и проч. Но ведь у него были и другие фильмы. В «Земляничной поляне», «Девичьем источнике», «Лете с Моникой»,«Улыбках летней ночи», «Седьмой печати» нет и в помине мрачного умствования, холодных женских абстракций, богоборчества. К концу семидесятых, возможно Бергман на художественном уровне понял, что каморку нужно чем-то обновить, в связи с чем он и пригласил на главную роль Ингрид Бергман.
Трудно представить менее схожих по жизненному пути, темпераменту, чувству юмора и жизненным ценностям однофамильцев. Ингрид на съемках откровенно посмеивалась над надуманностью диалогов и глубокомысленностью режиссера, казавшимися ей вычурными и нежизненными. В мире персонажей Бергмана появилась здравомыслящая эгоистичная женщина с хорошими манерами, которую по сюжету принялась атаковать обычная Лив Ульман.
Вдруг выясняется, что на фоне объективно незаинтересованного лица любимый страдающий совестливый богоборческий персонаж режиссера воспринимается как психически больной человек (что не так бросается в глаза в картинах Бергмана, где героини слеплены из одного теста и все совершают надуманные поступки). Инквизиторский безжалостный обличительный монолог героини Ульман помимо очевидной пристрастности больше дискридитирует авторскую любимицу нежели персонажа Ингрид. Персонаж Ульман радости не приносит никому, включая любящего мужа, мучится сама и мучит всех окружающих. Это в малой степени связано с издержками якобы воспитания: она такая во всех фильмах Бергмана. Уж как-то неловко говорить о том, что такие вещи как хорошие манеры, деликатность, такт абсолютно не нужны в мире оголенных нервов Бергмана.
Представьте себе роман Достоевского, в котором главным героем стал бы персонаж Тургенева, воспитанный и сдержанный, занимающий центральное место в системе сюжетообразования. Он бы выслушал бредовые монологи героев, помог кому-нибудь, да и перестал с ними общаться. Так сделала и героиня Бергман. Она с достоинством приняла помои, вылитые на нее ненавидевшей с детства, как выяснилось, дочери, и уехала себе. Согласно логике предыдущих фильмов режиссера Ингрид обязана была бы выдать встречную историю о ужасном поведении, комплексах и ущербах дочери, однако в фильме этого нет.
«Есть только одна правда. Одна ложь. Сожаления не будет»- исступленно вещает персонаж Ульман, добавляя, что ее мать нужно изолировать в отдельный лагерь. А это уже фашизм. При всех очевидных издержках и эгоизме героини Ингрид она является талантливой, тонко чувствующей, совестливой старой женщиной, делавшей то, что умеет и как умеет, доставляя радость людям. В строку же ей заносятся и попытки научить дочь играть на пианино, и приучить к гимнастике и проч.
Самое интересное в фильме, то что Бергман занялся рефлексией на тему: а как его фирменное кино со страстями и богоборчеством, суицидальными порывами любимых героинь должно восприниматься «обычным» зрителем, не богоборцем, социально и семейно адаптированным, имеющим другие ценности. Видимо, как персонажем Ингрид: посмотреть и уехать, не подвергая себя однообразным постоянным истязанием в устойчивом эмоциональном регистре. Бергман снимал фильмы не с целью иллюстрации банального тезиса о тонкой грани, отделяющей норму от помешательства, однако именно «Осеняя соната» позволяет сделать вывод о том, что фильмы, населенные только Лив Ульман и ее подругами схожего темперамента, без контрастных значимых иных персонажей именно из-за отсутствия нормы представляют собой узкоспециальные исследования патологий психики. Это предполагает целевую специальную аудиторию психиаторов и вряд ли может претендовать на интерес более широкой аудитории.
Такой вот финт с введением персонажа со стороны в лабораторию Бергмана оказался чрезвычайно плодотворным. «Осенняя соната»- лучший из снятых в семидесятые годы фильмов Бергманом, понявшим и осознавшим тупик своих кьеркегоровских работ. В восьмидесятые были уже и «Волшебная флейта» и чудная рождественная сказка о спасении сирот в духе Диккенса.
В отношениях между родными и близкими всегда была и будет важна искренность.
Проблема заключается в том, что дочь не могла пообщаться со своей матерью по душам. Она не могла ей довериться, открыться. При малейших попытках к разговору, она то и дело слышала: «Милая, иди к себе в комнату, мне нужно поработать».
Она упустила. Упустила то время, когда отношение между матерью и дочерью должны быть максимально доверительными. И в итоге получает то, что накопилось за долгие годы. Массу упреков, обид и разочарований. Их разговор был настолько горьким и кровоточащим, что она не выдержала и уехала на следующее утро.
Вот и все. Первый, долгожданный разговор произошел. Но стало ли им легче? Упал ли камень с души? Нет.
В начале просмотра «Осенняя соната» произвела на меня скорее отталкивающее впечатление, несмотря на мою любовь к творчеству Бергмана: меня смутила некоторая пафосность диалогов, будто бы показная болезнь Елены, слишком явно выставленные напоказ недостатки во внешности героев. Но самое главное, проскользнувшая, как мне тогда показалось, мысль о семейном «предназначении» женского рода, крайне мне неприятная. Сопротивляясь внутренне самой идее, я продолжала смотреть, так как нескрываемая сила этого фильма притягивала меня. Незаметно прошло ощущение напыщенности речей, крупные планы с некрасивыми лицами дополнились кадрами удивительно четкими, художественно зрелыми. Особенно запомнилась больница. Три волшебных по композиции и свету плана, снятых оператором Свеном Нюквистом, перетекали один в другой, и каждый раз возникало ощущение абсолютной истинности происходящего: день — болезненная холодность; вечер — гнетущее молчание, спокойствие; ночь — тревожность. Но только ближе к концу фильма я поняла, что здесь нет ни мужчин, ни женщин, здесь есть мысль о предназначении человека в принципе, о том, что никакая власть — политическая, или власть над умами и душами людей благодаря своему гению не дает права играть чужими чувствами и судьбами.
Но самое главное впечатление от фильма — это удивление, как режиссеру удалось дать явственно почувствовать осень, не использовав фактически ни одного чистого пейзажного плана и совершенно не акцентировав на них внимание зрителя. Где была она — в цветовой гамме интерьера и одежды, в чувственной сцене с игрой на фоно матери и дочери? Или в сцене безмолвной любви юной Елены, такой странно красивой в своих золоченых туфельках? Я до сих пор вижу, как она сидит на деревянном стуле, положив руки на колени, совершенно не двигаясь, и в её невысказанном страдании я чувствую осень. Ингмар Бергман на этот раз предложил зрителю дивный букет тонкого вина, и только выпив его до дна, я ощутила осадок горечи и тихой осенней печали, который делает созвучным мое восприятие мира этому фильму.
На первый взгляд, сюжет фильма прост и банален. После прочтения аннотации, становится ясно, что где-то подобное вы уже видели. И даже не подозреваете, что кроется за возможной тривиальностью картины. Этот фильм — лучшее, что я видела не то чтобы за последнее время, а за всю жизнь.
Сначала хочу отметить, что построение кадров до безобразия гениально. Крупным и статичным кадром достигается высшая степень реалистичности. Персонаж не смотрит на тебя, но ты все равно ощущаешь его присутствие. В связи с этим от актеров требовалась игра высокого мастерства, ибо каждый промах бросался бы в глаза. Так вот, игра исполнительниц главных ролей — высший пилотаж. Станиславский не посмел бы сказать «Не верю!».
Вернусь к персонажам. Чувственные, глубокие, они не могут не впечатлить. Диалоги с самими собой это явно подчеркивают. Да-да, именно диалоги. Непринужденная манера разговора и мирские темы, на которые герои рассуждают, когда их никто не видит и не слышит, это подтверждают. Иная ситуация с ведением диалогов в привычном понимании этого слова. Если Шарлотта наедине с собой размышляет, куда ей потратить миллионы, то дискурс бесед матери с дочерью совершенно другой. Более того, их реплики напоминают, на сей раз, монологи театральных актеров. Такая смена понятий придает «Осенней сонате» особого шарма и неповторимой атмосферности.
Классическая музыка, использованная в фильме, — беспроигрышный ход. Будучи объектом высокой культуры, она дает все основания причислить фильм к этому разряду. Но об этом чуть позже.
Безумно понравилось то, как показаны воспоминания. Они немы, ведь они более не имеют отношение к реальности. Лишь музыка все так же будоражит память вечной красотой своего звучания.
Пора перейти к другому, на мой взгляд, главному аспекту, который выделяет сие творение Ингмара Бергмана среди прочих кинофильмов. На развитии линии личностных отношений матери и дочери, создатель затрагивает ряд важных нравственных проблем.
«Мать и дочь — какое страшное сплетение любви и ненависти, зла и добра, хаоса и созидания».
То состояние, в каком находятся отношения Шарлотты и Эвы, не поддается описанию. Уверена, ни одна мать в жизни не хотела бы услышать от своей дочери такие кошмарные слова: «Такие, как вы, опасны для общества». Сестра Эвы, Хелена, пораженная неизлечимой болезнью, будто символизирует сложившуюся ситуацию. Выходит, что и их отношения неизлечимы. Или все же.. .?
Так или иначе, все проблемы идут из детства. И фильм Бергмана это доказывает. Как и в детстве, все мы слабые и беззащитные. И хотим, чтобы другие это понимали. Но каждый живет своим, не желая никого понять и принять. Абсолют одного — Чужой другого. Ах да, чуть не забыла. В «Осенней сонате» прекрасным образом поставлена проблема понимания реальности.
«Чувство реальности — ценный талант. Большинство человечества им не обладает, на свое счастье».
В итоге, фильм вышел реальней, чем сама реальность. Ведь заключительный и продолжительный разговор матери и дочери можно отнести к разряду тех, которые мы часто прокручиваем у себя в голове, но в реальной жизни они вряд ли произойдут.
Не хочу называть этот фильм поучительным, слишком уж по-школьному. Он просто напоминает нам о том, о чем мы постоянно забываем. Обвиняя и осуждая ближнего, мы не осознаем, что сами неправы и слишком многого требуем. А потом жалеем и раскаиваемся. For Mercy, Pity and Peace, сказал бы Уильям Блейк.
Этот фильм — Искусство с большой буквы. Я аплодирую стоя. Можно было бы больше, поставила бы, не раздумывая.
Да, это кино про наше извечное — проблему родителей и их детей.
После долгой разлуки мать приезжает к дочери погостить, а та выплескивает ей все то, что наболело за долгие годы, за жизнь вместе с ней и всегда порознь: Какое страшное сплетение любви и ненависти,
зла и добра,
хаоса и созидания.
В процессе этих монологических диалогов выясняется, что и мать — эта странствующая, беззаботная пианистка так же жаждала любви и нигде не находила ее: Мои руки, лицо, фигура состарились, но, не смотря на это, я как бы и не родилась. В детстве меня не наказывали, но и не ласкали… Я не помню ничего, кроме боли…
Но Ева углублена только в свои несчастья, она не слышит мольбы о своей матери: Твоя ненависть так ужасна!
Помоги мне!
Помоги…
Бергман взял эту сложную проблему и раскрыл перед нами все ее закоулки. После фильма наступает понимание старшего поколения, но будет ли прощение — этот вопрос каждый решит для себя сам.
Бергман заставил меня дышать чаще. Сцена ночного разговора дочери и матери настолько сильная, что возникает ощущение будто сейчас начнут разбирать тебя на кусочки. С учетом того, что И. Бергман в своей книге написал, что снимает 3 минуты искусства в день, сколько же команда работала над этой ужасной ночью!!! Мне знакомая актриса рассказывала, что за неделю такой работы можно сбросить от 7 кг живого веса. Да как они вообще живыми с площадки ушли? Я полагаю, Бергман умел заставить работать актеров, но и садизм, конечно, сложно отрицать. Гениальный фильм.
Лев Толстой определённо заблуждался насчёт индивидуальности горестей «несчастливых» семей. «Осенняя соната» — тому пример. Используя привычный архетипический инструментарий, Бергман, в очередной раз, выдал заветную притчу про то, что в мире всё повторяется и переменам не быть никогда. Титулованная пианистка Шарлотта приезжает к дочери Еве и её супругу пастору Виктору погостить, отдохнуть от светской суеты. А там, в довесок, обитает и другая дочурка Хелен, два года, как выписавшаяся из клиники. У Хелен что-то вроде прогрессирующего паралича, а это ой как мешает отдыху. Но вечно избегаемая Шарлоттой «родная плоть» — не самое страшное, с чем доведётся столкнуться изысканной даме в первую же ночь отпуска. У Евы есть личный гамбургский счёт к любимой мамочке.
Бах и Шопен найдут место в клавишной мелодике, но гостиный рояль чаще будет закрыт. Настала его очередь слушать музыку людских взаимоотношений. С точки зрения партитурных мэтров — это какофония. С точки зрения фокуса волшебного фонаря — совершенство звука. Так звучит тишина. В тишине можно не бояться говорить с самим собой о самом сокровенном. Настолько тайном, что тайна эта уже и не тайна совсем, а одна на всех азбучная истина. На Шарлотту, на Еву, на Виктора, на Хелен, на каждого из нас. Как любимое музыкальное произведение. Соната осени, которой нет места в нотной грамоте. Она не имеет семиотического выражения. Но Бергман, как и положено волшебнику, нашёл способ её выразить. Способ настолько элементарный и жестокий, что становится стыдно и неловко. За высказанное. За услышанное. Будто музыкант виртуоз, в момент сольного выступления, рвёт струну, но продолжает играть. Останавливаться поздно, останавливать боязно.
Лопнувшая струна под крышкой выразителя вдохновения барахтается в приступах. Ева устраивает беспощадное аутодафе Шарлотте. Шарлотта принимает обвинения без повязки для глаз. Один монстр родил другого монстра и теперь второй его сжирает. Но ведь и первого кто-то родил…Трагедия в том, что в закольцованном цикле перерождения чудовищ, Бог в лице наместника Виктора остаётся в безмолвии наблюдателя. Трагедия в том, что и Богу, и монстрам плевать на страдания Хелен. Молодая девушка отринута семьёй, не может нормально передвигаться и выражать мысль словом. Она корчится и ползает, как умирающее насекомое. Глухие стуки неисправной гармонии взрывают идиллическую тишину, доводя конфликт Евы и Шарлотты до пикового обострения, после которого назад пути нет. Аккорды осенней сонаты жестоки даже для покойника. Экспрессивная манера забытого музыкального опуса — сиюминутный шок для талантливой пианистки и её бездарной, в музыкальном плане, дочери. Для Хелен — это единственная доступная музыка недополученной любви.
Отцы и дети грызут друг друга за всё время своего существования. Таков порядок вещей. Старшие учат под себя младших. Те ломаются, становясь духовными недозаготовками и с тем же рвением шкурят новое потомство. Эрик, сын Евы, утонул, не успев осмыслить природу «божьего» мироустройства. Но это не кара, а благо женщине рано ощутившей неспособность к любви. За то Еве был дар — озвучить сонату вечного равноденствия. Сыграть её требуется особое мужество. Защититься от проникновенного аудиоштурма не помогут ни религия, ни заветы классиков, ни нормы этикета. То, что порвалось — срастётся вновь, но эхо фантомной боли останется на всю жизнь.
