Директор театра в творческом кризисе пытается разобраться со своей жизнью и окружающими его женщинами. Наконец, посчитав, что не стоит тратить свою жизнь впустую, он решает поставить «важную и искреннюю пьесу», для этой цели воздвигая настоящую живую модель Нью-Йорка в заброшенном складе. Он переживает муки любви и страдает от непонятных болезней…
Словарь «Merriam-Webster» дает следующее определение слову «синекдоха»: Фигура в стилистике, при которой часть является определением целого (например, «съел целую тарелку» значит «съел суп, который находился в тарелке», а не саму керамическую тарелку), целое является частью («клиент пошел привередливый»), замена генитивной структуры эллиптической(«100 голов скота»), эллиптической вместо генитивной («голова» вместо «мыслящий при ее помощи человек»), или названия материала вместо вещи, которая из него сделана( «Ложи блещут, партер и кресла - все кипит»). Последнее в русском языке считается метонимией.
В век высоких технологий и больших скоростей, где все на бегу, у людей не остается времени и сил на эмоции. Сейчас чувства приходят четко по графику и только строго запланированные: я, например, не плачу на похоронах, но от прекрасной музыки или картины на глаза наворачиваются слезы.
Живопись, книги, музыка, кино… О, кино! Все это позволяет нам насладится нашими эмоциями. А этот фильм — чистой воды эмоция.
На просмотр любого творения Кауфмана надо сначала решиться, а уж пересмотреть одно из них — точно подвиг. К таким сильным переживаниям не всегда бываешь готов. Но если в остальных его фильмах прослеживается более четкий сюжет, то здесь сами чувства — это сюжет.
Автор дает нам пищу для ума, но тут же, очередным иррациональным действием говорит: не стоит сосредотачиваться на поисках ответа, просто смотрите и чувствуйте то, что чувствуют герои на экране.
Не останавливаюсь на более подробном разборе, все это есть в других рецензиях. Моя получилась довольно личной, но таков и фильм — очень личное болезненное переживание и, когда решитесь на это, посмотрите обязательно.
P. S. Кстати, название великолепное! Не то куцое-официальное, что придумали наши прокатчики, а авторское. Когда герой все мучился поисками названия для своей пьесы так и хотелось вмешаться: «Да вот же оно: «Синекдоха, Нью-Йорк».
Странное кино. По экрану медленно проползли финальные титры, а ты продолжаешь молча сидеть, не зная, что говорить, что делать, что думать. Кто-то рядом спит, отправившись в царство Морфея уже во время первой половины фильма. Кто-то, тяжело вздыхая в течение всего просмотра, тут же сорвался с места, чтобы побыстрее покинуть кинозал и забыть увиденное. А ты всё сидишь, и в голове медленно летают обрывки фраз, мысли, идеи. Только сформулировать, выстроить из них правильную конструкцию из букв и знаков, достаточно сложно, почти невозможно. Разве может иметь форму одиночество или любовь? Игра или смерть?
Чарли Кауфман всегда умел удивлять. Фильмы, снятые по его сценариям отличались необычностью, оригинальностью, а порой и некой абсурдностью. «Быть Джоном Малковичем», «Вечное сияние чистого разума» или «Адаптация» — кто-то назовет их шедеврами, а кто-то презрительно усмехнется. И фильм, снятый по сценарию Кауфмана самим Кауфманом — это нечто абсурдное в квадрате. А все необычное, как известно, либо становится культовым, либо вызывает бурную критику. Есть еще и третий вариант — безмолвное непонимание. К сожалению, вполне возможно, что именно такая судьба будет ожидать этот фильм.
Представляешь, сколько людей! И никто не лишний…
Из всех миллиардов историй нам предстоит познакомиться с одной. Историей Кэйдена. Каждый день он открывает в себе новую болезнь, словно только таким образом он еще способен сказать миру, что существует. Именно — существует. Режиссёр, пропадающий целый день на работе, не обращающий внимания на жену-художницу и маленькую дочь, он теряет вкус к жизни, теряет связь с миром, теряет всё, и даже ощущая серьезность потерь, отказывается понимать происходящее и тем более что-то с этим делать. Типичный кризис среднего возраста, когда жизнь медленно проходит мимо, а ты стоишь на станции, гадая, стоит ли прыгнуть в последний вагон уходящего поезда или лучше посидеть на скамье в зале ожидания.
Его мир — это жена, рисующая картины, которые можно увидеть лишь через увеличительное стекло, неудавшаяся любовница, живущая в постоянно горящем доме — царство абсурда, одним словом, такое реальное, такое обычное. Жизнь любого человека, по сути, не что иное, как затянувшийся спектакль, в котором каждому отведена своя роль. И грустно бывает, когда перед занавесом приходит осознание того, что пьеса оказалась никудышная, да и актеры совсем не справились. Примерно это и ощущает Кэйден, и тут его светлую голову посещает гениальная мысль — снять историю своей жизни, взглянуть на себя со стороны. Но что будет, если нанятый актер тоже решит снять ту же самую историю, пригласив на роль себя, играющего Кэйдена, ещё одного актера. Абсурд — скажете вы. И будете правы. История замкнется сама на себе. Границы маленького театра Кейдэна на протяжении всей ленты будут раздвигаться, пока местом действия не станет самая главная сцена — Нью-Йорк.
Актёрский ансамбль впечатляет своей сыгранностью и точным попаданием в образы. Филип Сеймур Хоффман в роли Кэйдена, оказался в центре цветника из талантливейших актрис современности, не пытающихся блистать лишь в голливудских блокбастерах и слащавых мелодраматических однодневках. Эмили Уотсон, Мишель Уильямс, Саманта Мортон, Дженнифер Джейсон Ли — каждая из них будет входить в жизнь героя, но в итоге так и не сможет стать её частью. Разные женщины, разные характеры, взгляды, отношения — одна история. Одна из шести миллиардов.
Дымка меланхолии, какой-то обречённости и тоски аккуратно окутывает все действие. Заявленное в графе «жанр» слово «комедия» для многих оправдает себя едва ли. Это не комедия в общепринятом понимании слова. Это абсурд, гротеск. Весь фильм — одна большая метафора. Или — синекдоха.
Конец встроен в начало. И ничего не поделать.
Где-то на 105 минуте фильма даётся характеристика героя, жестко, прямолинейно, правдиво. Да, будет звучать дидактика, да, некоторые интересные мысли высказываются прямо в лоб, правда, иносказательности и некой завуалированности в фильме и так предостаточно, так что можно и потерпеть финальную речь о том, как следует жить, а как — не стоит. Банальные вроде бы слова — за 2000 лет ничего нового не придумали, но вот форма подачи, манера преподнесения материала делает почти невозможное — интригует, удивляет, и неожиданно всё происходящее на экране действие начинает представляться таким реальным, таким настоящим, кино становится частью жизни, а съёмочная площадка — твоим домом. Или наоборот. Впрочем, это уже не важно, Кэйден наконец-то всё понял, его история подошла к концу, а зритель продолжает сидеть в пустом тёмном зале. Быть может, он ждёт, что экран не погаснет, стены кинотеатра обретут прозрачность, а кино станет жизнью? Банально, абсурдно, но что поделать — это всего лишь мечты одного из нескольких миллиардов человек на земле, который понял внезапно, что пришло его время.
Просто веди машину — это твоё время. Сейчас ты здесь — 7:43, сейчас ты здесь — 7:44…
Если жаждете море позитива от этого фильма, как от комедии, это кино не для вас.
Мы не сможем создать жизнь такую, какую нам хочется в точности, даже в уменьшенной версии.
С самого начала режиссёр пытается привнести долю комичности в фильм и, казалось бы, счастливую жизнь героя. На протяжении всей картины мы наблюдаем его постепенное угасание, плавное превращение в одинокого человека, потерю самого себя. Герой и его действия близки по сути большинству людей. Они кажутся обычными. Но не так в жизни Кейдена все очевидно. Линия спектакля главного героя помогает увидеть его изнутри. Она как кусочек торта, который, если отрезать и взять, то будет видна начинка всего торта целиком. Так постановщик грандиозного представления раскрывает самого себя.
Но он не ведет двойную жизнь как это обычно бывает в подобных фильмах.(В реальности бывает все ужасно, а в вымышленном мире все отлично. Вспомнился фильм «Ванильное небо» о параллельных жизнях.) В фильме Кауфмана привлекает то, что наоборот герой старается максимально приблизить спектакль к своей жизни… и в конце-концов сливается с ним в единое целое. Филип Сеймур Хоффман убедительно сыграл, дважды вжился в роль.
Synecdoche (Синекдоха) — видоизмененное Schenectady (Скенектади) Так называется пригород Нью-Йорка, где отчасти снимался фильм. Schenectady — слово из языка могавков, коренных жителей Америки, означает «сосна на равнине». Название фильма понимай, как хочешь. То ли эволюция от простого и бесхитростного прошлого к современному безумию. То ли проблема гения, вынужденного существовать среди посредственностей. И это только название.
Сказать о чем этот фильм — сложно. И в то же время легко — о жизни человека. В этом смысле он перекликается с «Загадочной историей Бенджамина Баттона». За два часа экранного времени герой (театральный режиссер) проживает непростую жизнь и умирает. В фильме он занят постановкой грандиозной пьесы, но речь на самом деле не о театре. Хотя в 2005 Кауфман дебютировал в Бруклине с театральной постановкой. Так он готовился к съемкам фильма.
Фильм о Голливуде. О том, что он делает с человеком. Точнее, с сознанием человека. Еще точнее, непосредственно с сознанием Кауфмана. Вот уже десять лет, начиная с «Быть Джоном Малковичем» (1999), в Голливуде происходит грандиозный эксперимент — никому неизвестный (по тем временам) Чарли Кауфман экспериментирует с собственным сознанием, выдавая на гора сюрреалистические конструкции, каждая из которых немедленно экранизируется. При этом, как правило, выделяется солидный бюджет. Не менее $20 млн.
За исключением одного фильма кассовыми сборами истории Кауфмана похвастаться не могут. Их терпят не ради денег.
Никто не хочет слышать о моей ничтожности, потому что у них есть своя. Никто не хочет видеть своей ничтожности, ведь это так больно. Так больно смотреть на беспросветность, которая режет глаза и сердце миллионами маленьких иголок разочарования из-за собственной несбывшейся жизни.
И дабы не быть раздавленным под прессом собственного тленного существования, которое рано или поздно превратит тебя в пыль, нужно сделать что-то стоящее, что-то нужное, что-то важное…Но это чертовски сложно. Ведь попытка только одна, также как и жизнь, которая с каждым днём бесследно утекает сквозь призрачные мечты о будущем…
Но не всегда. Если ты режиссер, у тебя всегда есть возможность крикнуть «Стоп!» и проиграть сцену ещё раз, даже если это сцена из твоей собственной жизни. И не важно, что во второй раз за тебя твою жизнь будут проживать другие люди, для которых это просто ещё одна роль. Главное, что они всё сделают правильно, не совершая твоих ошибок, и станут наконец-то счастливыми, вместо тебя, раз уж ты не смог…Но даже в искусственно созданном тобой мире всё не может быть гладко, ведь твоя и так никому не нужная жизнь, запутанная в лабиринтах реальности и игры, всё равно потеряет придуманный тобой смысл и предстанет перед тобой такой, какой ты не хотел её видеть — пустой и потерянной…
Жизнь как троп
Новое кинотворение гениального Чарли Кауфмана заставляет увидеть то, на что так хочется закрыть глаза. При помощи простого литературного тропа он показал своему зрителю всю сложность существования в современном мире человека, мыслящего категориями, не доступными посредственному восприятию. Бесцельность борьбы с беспросветностью собственной жизни; наивность желания оставить после себя след, дабы не быть забытым; необходимость близости смерти, чтобы почувствовать себя живым — всё это сваливается на плечи зрителя, отважившегося на просмотр этого сложного во всех смыслах фильма…
Я считаю «Синекдоху» — самым сильным фильмом Кауфмана и одним из наиболее сильных из созданных в последнее время. Прекрасный в своей сложности, идейности, режиссерском и актерском исполнении (хочется особенно отметить игру Филиппа Сеймура Хофмана, которая стоит выше всяких похвал) фильм все же оставляет перед дилеммой: что лучше нести груз нерадужной реальности или как можно дольше оставаться в сладостном непонимании? Для своего героя и зрителя Кауфман решает эту дилемму просто и цинично, но стоит ли его за это благодарить?
Менять жизнь можно по-разному. Можно менять друзей, менять знакомых, менять профессию, менять хобби, менять отношение к близким, менять жену, менять детей, менять место жительства и соседей, менять зубную пасту с зубной щёткой, а также гардероб, напитки в холодильнике, и в конце концов любимые носки. Менять в материальном мире можно всё что угодно, приумножая тем самым иллюзию того, что и твоя жизнь при этом тоже меняется. И если представить, что ты находишься в эпицентре круговорота всего живого и неживого, созданного природой и руками человека, всё это оборачивается вокруг тебя по каким-то неписанным правилам и общепринятым нормам социума, что будет, если все эти декорации переставить, поменять местами, перемешать, заставить их действовать строго по созданному тобой сценарию?
В «Синекдохе» искусство таким образом имитирует жизнь, а жизнь при этом имитирует искусство, всё больше и больше запутывая и затягивая зрителя в печальный, болезненный и переутомлённый мир главного героя. Можно проглотить это театральное оливье до последнего кусочка, не разбирая вкуса многочисленных составляющих, из которых состоит постановка размером в его жизнь. А можно долго пережёвывать, пытаясь уловить глубину и оригинальность многослойной идеи, но так и остаться в итоге голодным.
В процессе опускания запутанной кроличьей норой Кауфмана появляется ощущение, что автор уже сам запутал себя в клубке из иррациональных действий, грустной музыки, подавляющих сцен, бредовых, и от этого только более смешных, диалогов. Переставляя и клонируя образы, Кауфман создаёт путаницу, суть которой в наших несправедливых ожиданиях и надеждах в отношении к людям, окружающим нас. В созданном микромире он пытается конструктивно и рационально расставить всё и всех по местам, но этот мир оказывается слишком личным и эгоистичным для понимания кем-то ещё, в том числе и зрителем. В результате этого, созданная им внутренняя империя терпит крушение, и если ваш желудок не перенасытился от однообразия теорем и монотонно повторяющихся вопросов в процессе её созидания, значит… у вас крепкий желудок, и это сложное оливье приготовлено для вас.
Такие фильмы тяжело оценивать. Возможно, было бы проще (и лучше), если бы режиссёром выступил всё-таки Спайк Джонз.
Кстати, во время Канского фестиваля было снято видео, в котором людей попросили прочитать и произнести название картины. Как оказалось — это тоже весьма и весьма не просто…
Режиссерский дебют самого оригинального человека планеты
Каждый человек боится смерти, но все равно умирает. И Кейден Котард умирает. Зажатый в тиски своей квартиры, театральный режиссер ставит одну за другой пьесы, раскачивая маятник своей жизни в неправильном направлении. Он так беспробудно одинок, смертельно болен и так упоительно несчастлив. За годом проходит год, а он, в рамках своего жизненного абсурда, даже не замечает течения времени. Пока пролетают секундные дни, болезненные ночи — он строит свой собственный город, свой дом, дом каждого человека, который ему дорог. И в миг этот, сладострастный миг горького одиночества, он разыгрывает трагикомедию, изображает себя, своих близких — свой мир, понятый лишь им самим. Мир этот где-то в Нью-Йорке.
«Синекдоха» — композиционно усовершенствованная «Адаптация», история а-ля Бенджамин Баттон, только структурно усложненная, глубже проработанная по философским основаниям и доведенная до совершенства в своем абсурде. Показанная театральная жизнь трехступенчата: режиссер; человек, играющий режиссера и человек, который играет человека, играющего режиссера. Чем дальше в лес, тем больше декораций, тем больше задействовано актеров, и тем глубже создатель пьесы несется вниз — все дальше от себя, к людям, которые его играют.
«Синекдоха» — история о современном творце, создателе, который, перенося свое личное в искусство, пытается открыть для себя — можно ли одного человека заменить другим, можно ли вымышленное сделать настолько настоящим, чтобы стало непонятно где вымысел, а где нет, можно ли, в конце концов, методом переноса своей жизни понять саму жизнь.
Тема игры в марионетки красной линией простирается по всему творчеству сценариста. Кауфман как заправский фокусник дергает за ниточки. В «Быть Джоном Малковичем» есть ответ на вопрос — до какого уровня человек доходит, когда им управляют и когда он управляет. В «Вечном сиянии чистого разума» несмотря на первостепенную любовную линию, снова высказывания на эту тему — что переживает человек, когда что-то пытаются сделать за него. Апогей этой темы в «Адаптации»: непонятно, человек пишет сценарий или сценарий прописывает человека. Во всех фильмах Кауфмана градус оригинальности явно завышен: именно поэтому иногда смотреть его фильмы довольно скучно — чтобы тебя понимали, нужно быть хотя бы наполовину нормальным.
В «Синекдохе» же каждая фраза, каждый сюжетный поворот доведен до абсурдного значения. Есть что-то мистическое во всех этих попытках понять, что было раньше в жизни Котарда — театр или жизнь. Жизнь ли дает сюжет к спектаклю, или спектакль (и актер) порождает новые образы и новые сюжеты для жизни? Сначала Котард берет в руки картиночку с изображением ненастоящего себя и принимает на работу незнакомого человека. Или сначала принимает этого человека, а потом появляется картинка? Кауфман утрирует, стирает границы времени: тут за 17 секунд проходит 17 лет, здесь свой болезненный мир, где человек если болен, то болен сразу всем.
Во всем этом очень много личного: видно, что сам Кауфман это и есть завуалированная ступень IV, сценарист, описывающий свою жизнь. Человек, который сам себя выдумывает и подбирает актеров на эту роль. Человек, который писал сценарии (ставил пьесы), а потом осознал, что сам должен снимать. «Синекдоха, Нью-Йорк» режиссерский дебют о режиссерском дебюте.
Пересмотрел фильм «Нью-Йорк, Нью-Йорк» Чарли Кауфмана (сценарист фильма «Быть Джоном Малковичем»).
Он определенно станет классикой.
Фильм со внешне сложной архитектурой и огромных количеством сюжетных линий и отсылок. Это, пожалуй, будет моим любимым фильмом в авторском кино. Блестящий дебют Кауфмана как режиссера.
По сути же фильм простой и честный до боли… «О люби, о смрети, о Городе, обо всем..»… Такое ощущение, что у Чарли был только один шанс рассказать… о себе. Очень тонкий фильм.
Кино длинное. Нудное, чисто по-американски снятое. Нудное оно, особенно для Кауфмана, который наконец решил не ограничиваться сценарием, но и встал у руля всего проекта. Фильм сильно производственный, и похоже на то, многие сцены и моменты приходили к автору уже по ходу съемок.
Тем не менее, распинаться тут нечего — смотреть надо, но далеко не всем. Я бы советовал смотреть его тем людям, которые (внимание!) считают себя творческими (а не тем, кто ими является) — это фильм о рождении мысли и её воплощении.
Что до меня, я увидел в этом фильме скорее большую метафору, метафору того, что творец никогда не должен даже пытаться показывать жизнь, как она есть. Для этого есть сама жизнь.
Не будет событием из ряда вон выходящим, если я напишу, что этот фильм необычен и ровно на столько же непонятен для меня. С самого начала нас погружают в атмосферу тоски, холодного утра, когда на то, чтобы встать нужно усилие Гиганта, радиопередачей, человеком с несчастным лицом на заднем плане. И приятно было уйти в этот мир героя, как бы не было неприятно переживать такое самому.
Примечательно для меня, что практически все решалось безэмоционально, без ярких голосовых интонаций — чуть ли не шепотом и любой взрыв, как то речь священника, казался громом. Много интересных приемов было изобретено режиссером, множество своеобразных шуток, неуловимой широкой улыбки — сейчас она здесь, а сейчас — там. Возможно из-за этих приемов, сценок, для меня не связанных с основным повествованием, сложно уловить общий вектор всего фильма. Он планировался, как фильм о жизни, он и получился, как жизнь — сложный, с множеством граней, которые с первого взгляда невозможно уловить и осознать все разом.
Не случайно фильм назван «Нью-Йорк, Нью-Йорк». Вот оно название пьесы! Не «Инфекционные заболевания скота», к примеру, а именно название города который существует(насколько это возможно), где тысячи невыдуманных историй под заглавием «Нью-Йорк», чего отчасти и пытался достичь наш режиссер, культивируя этот город в ангаре.
Герой, находясь постоянно в подавленном состоянии, будучи редким ипохондриком вдруг ощущает, что жизнь уходит, что он умрет не сегодня-завтра; естественно возникает желание создать что-нибудь монументальное, памятное, значимое и для других людей. Получив грант он решает поставить пьесу о жизни. В метании, как ее поставить, как назвать проходят все оставшиеся годы его существования. Становится неясно — где режиссер, где актеры, где его личность, а где — дублера, где реальная жизнь, а где театр. Это захватывает в себя, заставляет просто созерцать. В попытках воссоздать свою историю, управлять ею, этого «бога» постигает неудача во второй раз.
Идеал невозможно воплотить в объективное идентично, где то будет промах. Для меня этот фильм о мятежности духа(как бы не пафосно это звучало), желании достичь совершенства, познать объективную истину, исправить ошибки, о попытках снова и снова поставить свою историю согласно Своей идее, а провале этих попыток и повторении их снова.
97.6 тыс., 
8.4 тыс., 
