Директор театра в творческом кризисе пытается разобраться со своей жизнью и окружающими его женщинами. Наконец, посчитав, что не стоит тратить свою жизнь впустую, он решает поставить «важную и искреннюю пьесу», для этой цели воздвигая настоящую живую модель Нью-Йорка в заброшенном складе. Он переживает муки любви и страдает от непонятных болезней…
Словарь «Merriam-Webster» дает следующее определение слову «синекдоха»: Фигура в стилистике, при которой часть является определением целого (например, «съел целую тарелку» значит «съел суп, который находился в тарелке», а не саму керамическую тарелку), целое является частью («клиент пошел привередливый»), замена генитивной структуры эллиптической(«100 голов скота»), эллиптической вместо генитивной («голова» вместо «мыслящий при ее помощи человек»), или названия материала вместо вещи, которая из него сделана( «Ложи блещут, партер и кресла - все кипит»). Последнее в русском языке считается метонимией.
Кауфмановский opus magnum — опрокинутый вовнутрь и расплёснутый вовне
Экстравагантному Чарли Кауфману уже пятьдесят. В этом возрасте, наверное, все задумываются о смерти; Кауфман же по привычке думает за пятерых. Недаром в его дебютной режиссерской картине «Синекдоха, Нью-Йорк», начисто пропитанной цинизмом и каким-то удушливым чувством безысходности, разрабатываются в принципе схожие темы — старость, дряхление, распад, разрушение.
Главный герой фильма Кейден Котар (Хоффман), талантливый театральный драматург по профессии и одинокий лысеющий очкарик по жизни, в неком зыбком мире проявленного настоящего ставит грандиозный спектакль в масштабах города Нью-Йорк. Пока за спиной режиссера идет подготовка (а она, к слову, займет целую жизнь), отчаянно буйствуют сотни дублеров и двойники дублеров, жизнь гения катится под откос — жена сбегает, маленькая дочка попадает на афишу глянцевого журнала с заголовком «самая татуированная девочка мира», свидание с прелестной рыжеволосой продавщицей билетов заканчивается при весьма неловких обстоятельствах, а врачи диагностируют запущенную стадию почти всех болезней.
Удивительно, но получается так: самый оправданный и многообещающий кинодебют за многие годы внезапно оказался самым неловким фильмом наших дней. Внезапно — потому что больно уж высоки были ожидания, казалось, если не сценарист фильмов «Быть Джоном Малковичем» и «Адаптация», то кто еще достигнет в режиссуре новых высших и недостижимых результатов. Неловким — потому что «Синекдоха» довольно бодро стартует, но уже к середине превращается в поток каких-то ничего не значащих кусочков мизансцен. Наверное, это было бы нечестно по отношению к другим, если гениальный сценарист еще и оказался бы в итоге выдающимся постановщиком. Видно, что Кауфман — так себе режиссер: снимает холеной рукой, теряется в ритме, с актерами работает по принципу пластилина (Эмили Уотсон здесь гримируют под Саманту Мортон, фантастика!), а монтирует фильм так и вовсе, как пятиклассник режет колбасу, большими сочными ломтями. У него в запасе есть несколько красивых образов вроде перманентно горящего домика или самописного дневника, но какой в них смысл, если ничего такого особенного они не символизируют?
Теперь-то конечно ясно, что для кауфмановского безумства очень важен был сильный противовес, будь то шпористая инфантильность Спайка Джонзи или детское наивное рукоделие француза Гондри. Иначе летят к чертям все подпорки, горят предохранители. Предыдущий гениальный Eternal Sunshine of the Spotless Mind при всей диковинной задумке, ломаной структуре и задом наперед раскрученном сюжете оставался самым простым и понятным фильмом на свете — о том, что нам всем, как бы ни стирали память, а суждено влюбиться. Ну да, наверное, «Синекдоху» можно трактовать по-разному: это кино одновременно о смерти и одиночестве, о контроле и беспомощности перед ним; о том, что постепенно все умирает и автор вместе с нетленным произведением. Или скорее даже про то, как любой гений в душе хочет быть простым уборщиком. Впрочем, не важно; стоит ли вообще проходить всю эту эмоциональную пытку с теми, кто ничего не ценит? Хотя Кауфман в чем-то, безусловно, прав: в 20 мы бежим за любовью и верим в чудеса, а в 50 нам до одури осточертела жизнь, как данность, как будильник, как черный утренний кофий с мертвым бутербродом.
Пересмотрел фильм «Нью-Йорк, Нью-Йорк» Чарли Кауфмана (сценарист фильма «Быть Джоном Малковичем»).
Он определенно станет классикой.
Фильм со внешне сложной архитектурой и огромных количеством сюжетных линий и отсылок. Это, пожалуй, будет моим любимым фильмом в авторском кино. Блестящий дебют Кауфмана как режиссера.
По сути же фильм простой и честный до боли… «О люби, о смрети, о Городе, обо всем..»… Такое ощущение, что у Чарли был только один шанс рассказать… о себе. Очень тонкий фильм.
Менять жизнь можно по-разному. Можно менять друзей, менять знакомых, менять профессию, менять хобби, менять отношение к близким, менять жену, менять детей, менять место жительства и соседей, менять зубную пасту с зубной щёткой, а также гардероб, напитки в холодильнике, и в конце концов любимые носки. Менять в материальном мире можно всё что угодно, приумножая тем самым иллюзию того, что и твоя жизнь при этом тоже меняется. И если представить, что ты находишься в эпицентре круговорота всего живого и неживого, созданного природой и руками человека, всё это оборачивается вокруг тебя по каким-то неписанным правилам и общепринятым нормам социума, что будет, если все эти декорации переставить, поменять местами, перемешать, заставить их действовать строго по созданному тобой сценарию?
В «Синекдохе» искусство таким образом имитирует жизнь, а жизнь при этом имитирует искусство, всё больше и больше запутывая и затягивая зрителя в печальный, болезненный и переутомлённый мир главного героя. Можно проглотить это театральное оливье до последнего кусочка, не разбирая вкуса многочисленных составляющих, из которых состоит постановка размером в его жизнь. А можно долго пережёвывать, пытаясь уловить глубину и оригинальность многослойной идеи, но так и остаться в итоге голодным.
В процессе опускания запутанной кроличьей норой Кауфмана появляется ощущение, что автор уже сам запутал себя в клубке из иррациональных действий, грустной музыки, подавляющих сцен, бредовых, и от этого только более смешных, диалогов. Переставляя и клонируя образы, Кауфман создаёт путаницу, суть которой в наших несправедливых ожиданиях и надеждах в отношении к людям, окружающим нас. В созданном микромире он пытается конструктивно и рационально расставить всё и всех по местам, но этот мир оказывается слишком личным и эгоистичным для понимания кем-то ещё, в том числе и зрителем. В результате этого, созданная им внутренняя империя терпит крушение, и если ваш желудок не перенасытился от однообразия теорем и монотонно повторяющихся вопросов в процессе её созидания, значит… у вас крепкий желудок, и это сложное оливье приготовлено для вас.
Такие фильмы тяжело оценивать. Возможно, было бы проще (и лучше), если бы режиссёром выступил всё-таки Спайк Джонз.
Кстати, во время Канского фестиваля было снято видео, в котором людей попросили прочитать и произнести название картины. Как оказалось — это тоже весьма и весьма не просто…
Это фильм обо всём: о любви, жизни, смерти, одиночестве…
На протяжении двух часов зрителю предстоит прожить жизнь театрального режиссёра Кейдана Катарта. На склоне лет у него начинается паранойя по поводу своего здоровья, приводящая к синсинобической деградации, т. е. потере организмом некоторых исходных функций. Но вот разложение и деградация личности налицо. Бытовуха, обыденность, сплошное занудство, уход жены и непонимание со стороны родителей приводят Кейдана к полной усталости от жизни. И это начало конца, как бы высокопарно не звучала фраза. Время для героя Хоффмана останавливается. Ему кажется, что он скоро умрёт и не успеет сделать что-то важное в жизни. «Мне кажется, я умираю», — произносит он. Да, морально Кейдан уже мёртв. Его жизнь — рутина, всего лишь существование. И живёт герой не по-настоящему, а подменяет свою реальную жизнь ирреальной, жизнью на сцене. Именно поэтому в его театре никогда не бывает зрителей, он «заводит» своих двойников, заставляя их играть себя самого. Ведь спектакли и постановки нужны Кейдану, чтобы увидеть себя настоящего, понять, кто же он на самом деле. По его словам, театр — это начало мысли, невысказанная правда. А правды он так боится, постоянно мечется между четырьмя женщинами.
Уже к середине фильма становится ясно, чем закончится драма. Но создатели фильма максимально стараются оттянуть концовку, заставляя мучиться и главного персонажа, и зрителя. Потому, как наблюдать за мытарствами и потерей себя героем спокойно просто невозможно…
А вот ещё цитата: «Каждый из нас знает, что умрёт. Каждый из нас втайне надеется, что не умрёт». Глубоко, не правда ли?
Безусловно, в фильме есть режиссёрские находки и эпатирующие и неоднозначные моменты. Например: сцена драки с женщиной, полностью татуированная 11-летняя девочка и виртуозная чистка унитаза Хоффманом. Зачем он это делал? Непонятно. Интересно разрешается и внутренний конфликт.
Странный получился фильм. Однозначно, не для просмотра в кинотеатрах. Здесь нет эстетики, это жизнь без прикрас. Ну, и смерть, конечно. На мой взгляд, куча философствований, глубоких мыслей и выводов только перегрузили кино. Слишком много эмоций, ниточек, подводных течений. Драма получилась сложная, нудноватая. Благодаря таким фильмам понимаешь, что смотреть кино — это труд. Не вызывает сомнений лишь тот факт, что Филип Сеймур Хоффман — блестящий драматический актёр, а Чарли Кауфман — отличный режиссёр-реалист. И всё же боюсь, люди «умрут» со скуки. Да и смотреть не особо советую. А любопытным лучше дома на DVD.
Кино длинное. Нудное, чисто по-американски снятое. Нудное оно, особенно для Кауфмана, который наконец решил не ограничиваться сценарием, но и встал у руля всего проекта. Фильм сильно производственный, и похоже на то, многие сцены и моменты приходили к автору уже по ходу съемок.
Тем не менее, распинаться тут нечего — смотреть надо, но далеко не всем. Я бы советовал смотреть его тем людям, которые (внимание!) считают себя творческими (а не тем, кто ими является) — это фильм о рождении мысли и её воплощении.
Что до меня, я увидел в этом фильме скорее большую метафору, метафору того, что творец никогда не должен даже пытаться показывать жизнь, как она есть. Для этого есть сама жизнь.
Несмотря на почти маниакальное желание режиссера и сценариста Чарли Кауфмана убить своего персонажа в этом фильме, во всем остальном фильм смотрится приятным зрелищем, которое стоит потраченного времени. Тем, кто знаком с творчеством этого человека не нужно говорить, что он любит перевертыши, обманы, хитрости и манипуляции в своих фильмах. Что же он приготовил для искушенного зрителя на этот раз?
Ирреальное пространство. Любовь Чарли ко всему несуществующему, но воплощаемому на экране развита сильнейшим образом. От начала и до конца фильма нас будут сопровождать напоминания, что мы смотрим не реальную историю из жизни, а сон одного человека, долгий и подчас мучительный, находящий выход из самого себя только в смерти героя. Когда исчезает последний кадр, ты будто пробуждаешься, тут же силясь вспомнить все, что было в фильме, так же, как пытаешься вспомнить, что было в том ускользающем из памяти сне этой ночью. Отрывок за отрывком припоминаешь очередной поворот. Смотрел телевизор, видя персонажа, которого играет человек с твоим лицом. Переключил канал — мультфильм, но история повторяется, у персонажа рисованное, но твое лицо. Тебя будто преследуют неприятности одна за другой. Прекращается слезо- и слюновыделение. Ты писаешь кровью. Твое дерьмо становится серым на вид. Жена на сеансе психоаналитика говорит, что представляет тебя мертвым. Что еще? Она уходит. Вдруг прошло несколько лет. Для других, а не для тебя. Ты еще не успеваешь осознать столь быстрое ничем не оправданное течение времени. Жизнь продолжает катиться дальше. Та девушка, которая стыдливо посматривала на тебя, теперь игнорирует тебя. Ты пытаешься хоть как-то уцепиться и держать все в своих руках, но ты становишься настолько старым, слабым и немощным, что в конце концов уже кто-то другой начинает принимать за тебя решения. Кто-то становится тобой, а ты становишься кем-то другим. Все ирреально, все нерационально. Тебе приходится извиняться перед своей дочерью за свою псевдо-гомосексуальность. И вдруг голос шепчет «умри». И ты просыпаешься. Может даже в холодном поту после всего пережитого в этом сне, ощупываю все свои члены, насколько они в порядке, ведь ты даже не подозревал раньше, что существуют такие ужасные болезни, которые могут захватить и поработить тебя.
Но в том же сне ты успеваешь пожить в вечно горящем доме, получить премию МакАртура, ставить самый честный и правдивый спектакль, имя которому «Жизнь». Получить омоложенную копию своей любимой женщины. Прожить тот самый счастливый день перед ее смертью. Положительных моментов не так много, но ты не отчаиваешься, когда к тебе приближается смерть, хватая тебя за грудки. Ты переносишь это стоически. Так, что все произошедшее с тобой — это лишь то самое худшее, что ты переживаешь во сне, проигрывая всевозможные варианты. Это всего лишь сон, в котором звучит симфония.
Сначала вступают актеры. Каждый из них скрипка. Филип Сеймур Хоффман, Мишель Уильямс, Эми Уотсон, Кэтрин Кинер, Дженнифер Ли Льюис. Один из самых сильных женских ансамблей в кино. У каждого есть своя мелодия, которую он обязательно сыграет, когда наступит его очередь. Дальше мы следим за движениями дирижера, который ведет нас через потаенные уголки своего сознания, восхищая и завораживая теми картинами, которые мы и не могли себе представить. Взмах палочки и начинают задавать ритм гримеры, превращающие героев в настоящих стариков, прибавляя им 5, 10, 15, 20 лет. И свой ритм они держат строго и упорно до конца фильма. Вот, наконец-то, хор затягивает одну из песен. Хор, состоящий из множества актеров второго плана и эпизодических появлений. Каждый по своему уникален, а еще более уникальна их совместная «работа голосов в этом хоре».
Дирижер последний раз заносит свою палочку. Конец.
Никто не хочет слышать о моей ничтожности, потому что у них есть своя. Никто не хочет видеть своей ничтожности, ведь это так больно. Так больно смотреть на беспросветность, которая режет глаза и сердце миллионами маленьких иголок разочарования из-за собственной несбывшейся жизни.
И дабы не быть раздавленным под прессом собственного тленного существования, которое рано или поздно превратит тебя в пыль, нужно сделать что-то стоящее, что-то нужное, что-то важное…Но это чертовски сложно. Ведь попытка только одна, также как и жизнь, которая с каждым днём бесследно утекает сквозь призрачные мечты о будущем…
Но не всегда. Если ты режиссер, у тебя всегда есть возможность крикнуть «Стоп!» и проиграть сцену ещё раз, даже если это сцена из твоей собственной жизни. И не важно, что во второй раз за тебя твою жизнь будут проживать другие люди, для которых это просто ещё одна роль. Главное, что они всё сделают правильно, не совершая твоих ошибок, и станут наконец-то счастливыми, вместо тебя, раз уж ты не смог…Но даже в искусственно созданном тобой мире всё не может быть гладко, ведь твоя и так никому не нужная жизнь, запутанная в лабиринтах реальности и игры, всё равно потеряет придуманный тобой смысл и предстанет перед тобой такой, какой ты не хотел её видеть — пустой и потерянной…
Жизнь как троп
Новое кинотворение гениального Чарли Кауфмана заставляет увидеть то, на что так хочется закрыть глаза. При помощи простого литературного тропа он показал своему зрителю всю сложность существования в современном мире человека, мыслящего категориями, не доступными посредственному восприятию. Бесцельность борьбы с беспросветностью собственной жизни; наивность желания оставить после себя след, дабы не быть забытым; необходимость близости смерти, чтобы почувствовать себя живым — всё это сваливается на плечи зрителя, отважившегося на просмотр этого сложного во всех смыслах фильма…
Я считаю «Синекдоху» — самым сильным фильмом Кауфмана и одним из наиболее сильных из созданных в последнее время. Прекрасный в своей сложности, идейности, режиссерском и актерском исполнении (хочется особенно отметить игру Филиппа Сеймура Хофмана, которая стоит выше всяких похвал) фильм все же оставляет перед дилеммой: что лучше нести груз нерадужной реальности или как можно дольше оставаться в сладостном непонимании? Для своего героя и зрителя Кауфман решает эту дилемму просто и цинично, но стоит ли его за это благодарить?
В век высоких технологий и больших скоростей, где все на бегу, у людей не остается времени и сил на эмоции. Сейчас чувства приходят четко по графику и только строго запланированные: я, например, не плачу на похоронах, но от прекрасной музыки или картины на глаза наворачиваются слезы.
Живопись, книги, музыка, кино… О, кино! Все это позволяет нам насладится нашими эмоциями. А этот фильм — чистой воды эмоция.
На просмотр любого творения Кауфмана надо сначала решиться, а уж пересмотреть одно из них — точно подвиг. К таким сильным переживаниям не всегда бываешь готов. Но если в остальных его фильмах прослеживается более четкий сюжет, то здесь сами чувства — это сюжет.
Автор дает нам пищу для ума, но тут же, очередным иррациональным действием говорит: не стоит сосредотачиваться на поисках ответа, просто смотрите и чувствуйте то, что чувствуют герои на экране.
Не останавливаюсь на более подробном разборе, все это есть в других рецензиях. Моя получилась довольно личной, но таков и фильм — очень личное болезненное переживание и, когда решитесь на это, посмотрите обязательно.
P. S. Кстати, название великолепное! Не то куцое-официальное, что придумали наши прокатчики, а авторское. Когда герой все мучился поисками названия для своей пьесы так и хотелось вмешаться: «Да вот же оно: «Синекдоха, Нью-Йорк».
Довольно сложное и тяжелое кино о трагической судьбе уже немолодого театрального режиссера, переживающего сложные отношения с близкими женщинами и имеющего грандиозную идею своей последней пьесы.
Это очень медленный и спокойный фильм, в котором нет резких поворотов событий, всё в этом фильме плавно перетекает из одного в другое, и по мере своего продвижения всё становится только страннее и запутанней, приобретая в конце совсем другую реальность. Реальность, которая, видимо, представляется такой, какой её хотел бы видеть главный герой фильма — одинокий, больной, а потом еще старый и умирающий человек.
Воплощая свою идею в жизнь, этот человек создает новый искусственный мир, режиссером которого он сам и является. И в этом искусственном мире он ставит роль своей собственной жизни, руководит и проживает её параллельно с жизнью вне этой грандиозной сцены. Уходя, таким образом, от действительности, он в итоге оказывается полностью погруженным в новую пьесу жизни самого себя.
Такое вот мрачное, об одиночестве, неудовлетворенных желаниях и абсурдности существования кино.
97.6 тыс., 
8.4 тыс., 
