Директор театра в творческом кризисе пытается разобраться со своей жизнью и окружающими его женщинами. Наконец, посчитав, что не стоит тратить свою жизнь впустую, он решает поставить «важную и искреннюю пьесу», для этой цели воздвигая настоящую живую модель Нью-Йорка в заброшенном складе. Он переживает муки любви и страдает от непонятных болезней…
Словарь «Merriam-Webster» дает следующее определение слову «синекдоха»: Фигура в стилистике, при которой часть является определением целого (например, «съел целую тарелку» значит «съел суп, который находился в тарелке», а не саму керамическую тарелку), целое является частью («клиент пошел привередливый»), замена генитивной структуры эллиптической(«100 голов скота»), эллиптической вместо генитивной («голова» вместо «мыслящий при ее помощи человек»), или названия материала вместо вещи, которая из него сделана( «Ложи блещут, партер и кресла - все кипит»). Последнее в русском языке считается метонимией.
Не будет событием из ряда вон выходящим, если я напишу, что этот фильм необычен и ровно на столько же непонятен для меня. С самого начала нас погружают в атмосферу тоски, холодного утра, когда на то, чтобы встать нужно усилие Гиганта, радиопередачей, человеком с несчастным лицом на заднем плане. И приятно было уйти в этот мир героя, как бы не было неприятно переживать такое самому.
Примечательно для меня, что практически все решалось безэмоционально, без ярких голосовых интонаций — чуть ли не шепотом и любой взрыв, как то речь священника, казался громом. Много интересных приемов было изобретено режиссером, множество своеобразных шуток, неуловимой широкой улыбки — сейчас она здесь, а сейчас — там. Возможно из-за этих приемов, сценок, для меня не связанных с основным повествованием, сложно уловить общий вектор всего фильма. Он планировался, как фильм о жизни, он и получился, как жизнь — сложный, с множеством граней, которые с первого взгляда невозможно уловить и осознать все разом.
Не случайно фильм назван «Нью-Йорк, Нью-Йорк». Вот оно название пьесы! Не «Инфекционные заболевания скота», к примеру, а именно название города который существует(насколько это возможно), где тысячи невыдуманных историй под заглавием «Нью-Йорк», чего отчасти и пытался достичь наш режиссер, культивируя этот город в ангаре.
Герой, находясь постоянно в подавленном состоянии, будучи редким ипохондриком вдруг ощущает, что жизнь уходит, что он умрет не сегодня-завтра; естественно возникает желание создать что-нибудь монументальное, памятное, значимое и для других людей. Получив грант он решает поставить пьесу о жизни. В метании, как ее поставить, как назвать проходят все оставшиеся годы его существования. Становится неясно — где режиссер, где актеры, где его личность, а где — дублера, где реальная жизнь, а где театр. Это захватывает в себя, заставляет просто созерцать. В попытках воссоздать свою историю, управлять ею, этого «бога» постигает неудача во второй раз.
Идеал невозможно воплотить в объективное идентично, где то будет промах. Для меня этот фильм о мятежности духа(как бы не пафосно это звучало), желании достичь совершенства, познать объективную истину, исправить ошибки, о попытках снова и снова поставить свою историю согласно Своей идее, а провале этих попыток и повторении их снова.
Для меня этот фильм оказался самым сложным и непонятным из всех когда-либо увиденных мною. Не могу не отметить того факта, что до конца я так и не смог разобраться в смысле всего происходящего на экране. Долго думая и анализирую я пришёл к выводу, что главный герой потерял рассудок.
Во-первых мне показалось, что человек на раннем этапе своего помешательства осознаёт свою «особенность». Но он не пытается спастись, а наоборот идём вразрез устоявшимся законам здравого смысла. Так как герой Хоффмана представитель творческой профессии, для него является делом чести доказать свою эксцентричность, выдавая проблемы разума за гениальность.
Кроме этого, многие жизненные ситуации происходящие с Кейденом подозрительно желанны для главного героя или вполне ожидаемы. Я имею ввиду случайная встреча со своей возлюбленной в Нью-Йорке, а также полёт на одном самолёте с личным психоаналитиком. Не говоря уже о предложении заняться сексом одной из героин и смерть очень близкого человека.
Все эти странные события как будто бы находятся в подсознании нашего героя являясь его тайными желаниями.
Но вся его жизненная философия постепенно разрушает сама себя, так как она не может дать ответы на все вопросы. Это чётко видно по тому, как в его постановке начинают прибывать всё новые актёры на одни и те же роли. Новые герои в постановке Кейдена слишком «перегибают палку» и не могут воплотить замысел режиссёра в жизнь, тем самым добавляя ещё больше вопросов.
Картина оказалась очень сложная и будет интересна узкому кругу кинокритиков. Для широкого зрителя этот фильм будет не интересен.
Довольно сложное и тяжелое кино о трагической судьбе уже немолодого театрального режиссера, переживающего сложные отношения с близкими женщинами и имеющего грандиозную идею своей последней пьесы.
Это очень медленный и спокойный фильм, в котором нет резких поворотов событий, всё в этом фильме плавно перетекает из одного в другое, и по мере своего продвижения всё становится только страннее и запутанней, приобретая в конце совсем другую реальность. Реальность, которая, видимо, представляется такой, какой её хотел бы видеть главный герой фильма — одинокий, больной, а потом еще старый и умирающий человек.
Воплощая свою идею в жизнь, этот человек создает новый искусственный мир, режиссером которого он сам и является. И в этом искусственном мире он ставит роль своей собственной жизни, руководит и проживает её параллельно с жизнью вне этой грандиозной сцены. Уходя, таким образом, от действительности, он в итоге оказывается полностью погруженным в новую пьесу жизни самого себя.
Такое вот мрачное, об одиночестве, неудовлетворенных желаниях и абсурдности существования кино.
Как только я посмотрел этот фильм в кинотеатре, я сразу же для себя решил, что не написать о таком фильме было бы не правильно. Иначе можно было предположить, что фильм меня не воодушевил. Но это не так. И я очень этому рад. Фильм шел с субтитрами, что и правильно: как можно передать эмоции, характер, поведении и жизнь этих людей дубляжом? Никак. Было даже немного удобнее смотреть и читать этот фильм.
Игра актеров просто великолепная. Очень много в фильме уделяется внимания проблемам нравственного характера. Прекрасный грим. Прекрасные декорации. Прекрасный Филип Сеймур Хоффман. Спасибо ему за его роль. Она захватывающая. Фильм поражает. Смотрел не отвлекаясь. Ведь как можно отвлечься от жизни. От простой и настоящей жизни человека, переставшего верить в себя.
Мы смотрим не игру актеров и чью-то биографию. Мы смотрим жизнь…
Как правильно заметил неизвестный мне юзер в своем отзыве к этому кино: «Для одних он окажется удивительным и поглощающим зрителя фильмом, для других он покажется арт-хаусной мастурбацией мозга».
Так вот, сначала я чувствовала второе. Я думала, брр, что это такое, слишком депрессивно и непонятно, может, лучше уйти?
Но потом, примерно на середине я поняла, что эта история поглотила меня. Да, я все еще ворчала из-за того, что это все затянуто и НЕПОНЯТНО. Но на титрах, после заключительной сцены, меня окатило чувство восхищения этим фильмом. Да, он странный, какой-то жесткий, грустный, но черт возьми, он пробрал меня до мозга костей!
Честно, некоторые моменты до меня до сих пор не дошли, но я почувствовала, насколько глубок «Нью-Йорк, Нью-Йорк», сколько всего в нем затрагивается. Там целая жизнь, жизнь многих людей, она показана без эстетики, без лицемерной фальши и прикрас.
Господи, какие восхитительный актеры. Я смотрела на английском с субтитрами, и слышала каждый вздох, стон, боль и печаль в их голосах. Взгляды, движения… Неописуемо.
Такое кино я еще не видела. Рядом ничего не стояло.
Думаю, осознать до конца фильм невозможно. Он сложен, нудноват и мрачен. Но впечатление (лично на меня) он оставил огромное.
В век высоких технологий и больших скоростей, где все на бегу, у людей не остается времени и сил на эмоции. Сейчас чувства приходят четко по графику и только строго запланированные: я, например, не плачу на похоронах, но от прекрасной музыки или картины на глаза наворачиваются слезы.
Живопись, книги, музыка, кино… О, кино! Все это позволяет нам насладится нашими эмоциями. А этот фильм — чистой воды эмоция.
На просмотр любого творения Кауфмана надо сначала решиться, а уж пересмотреть одно из них — точно подвиг. К таким сильным переживаниям не всегда бываешь готов. Но если в остальных его фильмах прослеживается более четкий сюжет, то здесь сами чувства — это сюжет.
Автор дает нам пищу для ума, но тут же, очередным иррациональным действием говорит: не стоит сосредотачиваться на поисках ответа, просто смотрите и чувствуйте то, что чувствуют герои на экране.
Не останавливаюсь на более подробном разборе, все это есть в других рецензиях. Моя получилась довольно личной, но таков и фильм — очень личное болезненное переживание и, когда решитесь на это, посмотрите обязательно.
P. S. Кстати, название великолепное! Не то куцое-официальное, что придумали наши прокатчики, а авторское. Когда герой все мучился поисками названия для своей пьесы так и хотелось вмешаться: «Да вот же оно: «Синекдоха, Нью-Йорк».
Первая мысль, — зачем люди снимают кино? Кино — это все-таки не палочка Коха. Заражать желательно чем-то позитивным, собственную желчь не обязательно изливать таким негигиеничным образом. Кауфман, бесспорно, человек талантливый. Но концептуально фильм не продуман, рыхлая и занудливо однообразная форма минут через сорок начинает дико раздражать. Мне почему-то вспомнился другой фильм о Нью-Йорке — фильм Амоса Коллека «Еда и женщины на скорую руку» с изумительной Анной Томпсон в главной роли. Там героиня тоже была на грани нервного срыва, у нее тоже все валилось из рук, у нее тоже наблюдался кризис среднего возраста, бесперспективность и все такое прочее, тем не менее она не сдавалась и, как известная лягушка из рассказа Л. Пантелеева, продолжала делать из сметаны сливочное масло. Коллек сделал это изящно и тонко, после его фильма оставалось прекрасное послевкусие.
Чарли же Кауфман не поведал мне ничего нового, я и без него знала, что дети не понимают родителей, жизнь бессмысленна, а смерть неизбежна.
По весьма очевидным причинам мне будет очень непросто написать внятную рецензию на этот фильм. Он настолько необычен, что для полного восприятия всех тонкостей этого шедевра мне пришлось пересмотреть его дважды.
Часть 1. Первые 35 минут.
Как сейчас помню — именно тогда я стал прикидывать, как именно написать эту рецензию. Я был разочарован и даже зол на Кауфмана. И на самого себя, что позволяю себе делать общие выводы до финальных титров.
В первую очередь, конечно же я намеревался просто похвалить Кауфмана за дебют в режиссерском кресле. Пусть не такой хороший, как «Вечное сияние чистого разума» но он таки сделал это. Я ждал этот фильм целых два с половиной года и совершенно точно не собирался оплевывать собственные ожидания. Потом конечно же актеры, несколько слов об истории невнятного театрала, чьи проблемы вводят его странное состояние меланхолии, отягченное более странными болезнями, бегством жены с ребенком в Берлин и явление психотерапевта с «Пиписькой» на красивом столе.
Но после получения Кейденом гранта я очень быстро поменял свое мнение. Сейчас я без тени сомнения могу утверждать, что это один из самых прекрасных фильмов из целого сонма виденных мною ранее.
Часть 2. Отсутствие Вавилона.
О да, я действительно упомянул Вавилон. Сейчас я сделаю небольшое отступление. После первых 35 минут в моей голове несколько раз возникало невольное сравнение с романом Ричарда Бротигана «Грезы о Вавилоне». В том маленьком мире главный герой (будучи таким же полным неудачником, как и Кейден) время от времени погружал свое сознание в таинственный Вавилон, в котором он мог быть кем угодно.
Фантазия режиссера в некотором смысле предоставила его специально для Кейдена при помощи гранта. Не для воссоздания минувших событий, а для сотворения нечто нового, столь непохожего на нашу рутинную жизнь. И тот же режиссер с большим интересом стал наблюдать за его реакцией. Иными словами — теперь Кейден бог. Толстый, слабый, вечно болеющий и стеснительный, но все же он бог, которому дали свои маленькие чертоги.
Постоянно горящий дом, дневник продолжающий следить за мыслями маленькой девочки, ранее упомянутые болезни — все это лишь яркие искры, указывающие на нереальность происходящего. Мы следуем за фантазией безумца, в которой психотерапевт совершенно случайно может появиться в самолете, а странный Сэмми будет следить за цветом вашего стула в течении целых 20 лет. Абсурдность всего происходящего поглощает и именно этот абсурд с невероятным для него терпением приведет каждого к разрушенному при помощи простого времени эпилогу.
Он перестает жить. Переживая старые воспоминания при помощи послушных статистов, безропотно следующих за ним и его историей, он хочет лишь убирать одну странную квартиру. Проживать самый счастливый день своей жизни или писать на маленьких бумажках сотни разнообразных ситуаций, проигрывая их после с точностью до последней детали.
Раскаяние ли это за слабость, проявленную им при отъезде дочери в Берлин?
Забытую вторую девочку с верной статисткой ставшей ему на некоторое время женой?
Пыльные надежды на счастливое будущее с билетершей, читавшей «Процесс» Кафки?
Я не знаю… Отчасти сам Кауфман ответил на все эти вопросы в своем последнем монологе.
Стоит ли смотреть этот фильм? Решать лишь вам, но прошу — постарайтесь выдержать свои собственные 35 минут. В конце останутся лишь руины Нью-Йорка, маленькая комнатка, сны и понимание того, что «Каждый из нас знает, что умрёт. Каждый из нас втайне надеется, что не умрёт».
В мире Чарли Кауфмана нет времени. Персонажи перепрыгивают через время; года и жизни умещаются в секунду. Всеми правит абсурд и только абсурд. Люди кажутся не связанными друг с другом никакими узами, будь у них общие дети или прожитые вместе годы. И даже самые тесные отношения не делают людей ближе. Словно между ними понаставили стеклянные перегородки и протянули систему звукоизоляции. Мир превращается в хаос, где каждый атом недоуменно и недоверчиво поглядывает на атомы, проплывающие рядом.
Бледная унылость и реалистичность, преувеличенная реалистичность, нагнетаемое предчувствие смерти — это то, что с первых секунд фильма погружает зрителя в непролазный туман. Настоящий хаос, но хаос внешний, видимый, выстроенный в сложную систему, в которой одно не может существовать без другого. Смерть здесь не конец, а этап, начало следующего этапа, коих пожалуй критически много. Нагромождение деталей не бессмысленно. Единственная задача, которую режиссер себе не ставил — это упростить зрителю просмотр. Нам не нужно искать смысл как иголку в стоге сена, «Синекдоха, Нью-Йорк» — стог сена, состоящий из таких иголок и, честное слово, рыться в нем довольно болезненно.
При всей карнавальности фильма здесь легко угадываются основные темы, и одна из них — одиночество. Главный герой участвует в событиях, но смотрит на них со стороны. Художнику вроде естественно быть наблюдателем, но Кейден Котард наблюдает события с таким невыразимым сожалением и собачьей тоской, словно упустил все возможное, все лучшее и важное, и потому напоминает Крота, уставившегося слепым взглядом вслед ускользающей Дюймовочке.
Это кино о взрослении, о разъединении отца и ребенка, о теле, превратившемся в поле для цветов, посаженных кем-то другим. Это кино о любви. Это кино не только об одиночестве, но и о том, что к нему ведет — об отчуждении, о котором Чарли Кауфман говорит языком бездумных реплик и безумных ситуаций; а особенно замечательно, когда из изобилия и пестроты мотивов поблескивает жало едкой как кока-кола и неожиданной шутки.
Современный человек — или современный творец — предстает во всем блеске меди, застрявшей, кажется, в его кишечнике. Кейден Котард болен. Кейден Котард ищет утешения, никого не утешая. Кейден Котард потерял себя (потерять себя — значит не вынести минут наедине с собой: откуда-то появляется двойник, знающий всякую мысль его и всякое событие, с ним произошедшее). Главный герой смешал явления жизни в неудобоваримую кашу, которую ему не по силам расхлебать, он поставил театр превыше бытия, приравнял иллюзию и реальность, пейзаж и зарисовку. Удивительным образом попытка сымитировать жизнь до незначительнейших деталей дискредитирует и жизнь, и игру, и полностью обескровливает все действие. Это как предупреждение об опасности любых заменителей. Ни один фильм про наркоманов не может сильнее передать чувство погружения в виртуальную реальность, которое по кускам съедает человека заживо. И Кейден Котард распадается на части так же, как разрывается лист бумаги под его руками: « — Я хочу поставить нечто брутальное. Грубое. Каждый день я буду отрывать вам кусок бумаги и говорить, что случилось в этот день: у вас защемило в груди; вы посмотрели на жену как на незнакомку и так далее. — Кейден… — Что?! — Когда сюда придут зрители? Прошло семнадцать лет».
И раз уж влез в костюм Демиурга, раз уж запустил мясорубку по перемалыванию человеческой жизни, дабы лепить из полученного фарша собственное пространство, нужно помнить, что творения вместе с жизнью получают свободу в качестве приятного бонуса. Кейден Котард мертв, застыл в одной точке. А время несется сквозь него и помимо него. Ища смысл через искусство, он засыпает каждый вечер в усталой растерянности и понимает, что никакого смысла не найдет.
Кино-литературный мир Чарли Кауфмана наполнен аллюзиями. «Синекдоха, Нью-Йорк» — земля обетованная для любителей постмодернистских изощрений. С легкостью и быстротой пчел, летящих в общий улей, проносятся многочисленные цитаты и намеки на цитаты; вспоминаются то Достоевский, то Вуди Аллен, то… в общем, вспоминается каждому свое. Сделать литературный прием приемом кинематографическим кажется столь естественным, столь логичным. Кино всегда виделось мне в основной своей массе продолжением литературы, и Кауфман признается в этом с почти зазорной смелостью, буквально выставляя сие недоразумение напоказ. Дзига Вертов в «Человеке с киноаппаратом» решил создать новый язык искусства кино, отличный от языка литературы и театра — а «Синекдоха, Нью-Йорк» предстает эдаким неутешительным ответом на эксперимент Вертова, ведь здесь кино, литература и театр сплетены в намеренно тугой комок.
Синекдоха — литературный троп, обозначающий смысловой перенос с частного на общее, название целого по его части. Беспомощный постановщик театральных пьес, чье существование срослось в гигантскую мозаику с существованием окружавших его людей и персонажей — это синекдоха целого Нью-Йорка, выстроенного в декорацию.
97.6 тыс., 
8.4 тыс., 
