Директор театра в творческом кризисе пытается разобраться со своей жизнью и окружающими его женщинами. Наконец, посчитав, что не стоит тратить свою жизнь впустую, он решает поставить «важную и искреннюю пьесу», для этой цели воздвигая настоящую живую модель Нью-Йорка в заброшенном складе. Он переживает муки любви и страдает от непонятных болезней…
Словарь «Merriam-Webster» дает следующее определение слову «синекдоха»: Фигура в стилистике, при которой часть является определением целого (например, «съел целую тарелку» значит «съел суп, который находился в тарелке», а не саму керамическую тарелку), целое является частью («клиент пошел привередливый»), замена генитивной структуры эллиптической(«100 голов скота»), эллиптической вместо генитивной («голова» вместо «мыслящий при ее помощи человек»), или названия материала вместо вещи, которая из него сделана( «Ложи блещут, партер и кресла - все кипит»). Последнее в русском языке считается метонимией.
Если попытаться в двух словах описать новый фильм под названием «Нью-Йорк, Нью-Йорк» сценариста Чарли Кауфмана, то попытка эта заведомо будет обречена на провал. Это все равно, что рисовать радугу, имея в наличии только зеленые краски. «Нью-Йорк» — как раз из разряда тех картин, которые не рекомендуется смотреть семьей или в компании друзей и подруг. На сеанс лучше идти одному. Чтобы подумать…
Для экранизации своего же сценария Чарли Кауфман долгое время подыскивал режиссера. В итоге за «Нью-Йорк» взяться так никто и не отважился. Вот и пришлось известному сценаристу впервые сесть и в режиссерское кресло. И ведь слава богу. Потому что, снять ЭТОТ фильм так же, как он задумывался Чарли Кауфманом, мог только сам Чарли Кауфман, пожалуй, один из самых оригинальных сценаристов современного кинематографа.
Мир, созданный Чарли Кауфманом в «Нью-Йорке» не имеет времени и не имеет смысла. В нем живут люди, в нем они умирают, ходят мимо друг друга, влюбляются, но ничто не спасает их от одиночества. Главный герой, театральный режиссер Кейден Котар (в блестящем исполнении Филипа Сеймура Хоффмана) становится стипендиатом престижной премии МакАртура и решает поставить грандиозный спектакль, в который могла бы уместиться вся его жизнь. Одновременно с этим от Кейдена уходит жена и забирает с собой четырехлетнюю дочь, он страдает от каких-то непонятных болезней, которые то покрывают его лицо прыщами, то заставляют плакать во время любовных утех, то колотят тело жуткими судорогами. Он не в состоянии помочь себе, настоящему, потому находит для пьесы нескольких двойников себя самого, а также своей рыжеволосой любовницы Хейзел, своего помощника и помощника своего помощника… Но все запутывается еще больше и вот уже сам Кейден играет роль некой Эллен — дамы, которая была очень тесно знакома с его женой. И в новой роли, Котар не раз приходит в комнату, где жила его жена после того, как уехала в Берлин, но находит там только записки с просьбами убрать квартиру…
Во время просмотра фильма не раз и не два невольно сравниваешь кино Кауфмана с картинами Дэвида Линча и произведениями австрийского писателя Франца Кафки, чья литература абсурда до сих пор будоражит творческие умы. В «Нью-Йорке» Кауфмана абсурдно многое, но ничто не случайно: ни объятый огнем дом, который покупает Хейзел, чтобы жить в нем многие годы, ни многочисленные бумажки, на которых Котар описывает все то, что должно произойти с каждым актером за день, не подозревая, что расписывает тем самым собственную судьбу. Ведь все актеры в конечном итоге проживают одни и те же роли. Играя себя, они играют друг друга. И медленно приближаются к смерти, которая, по большому счету, становится как раз тем, что их объединяет.
Режиссер Кауфман не вступает в диалог со зрителем. Весь фильм он разговаривает сам с собой, рассуждая на извечные темы. Кто-то скажет: идея картины не нова. О том, что вся жизнь театр, а люди в нем — актеры, задумывался еще Уильям Шекспир. Да это так. Но вот форма подачи этой идеи у Чарли Кауфмана просто изумительна! Она изящна, как молодость, и в то же время беспощадна, как старость.
Такие картины просто обречены на провал в кинопрокате. Вот и «Нью-Йорк» не собрал и четвертой доли затраченных на его производство средств и был неоднозначно воспринят кинокритиками. Этот фильм из разряда тех, во время просмотра которого зритель либо выбежит из кинозала с причитаниями «Что за муть!», либо воскликнет про себя, перефразировав Пушкина,«Ай да, Кауфман, ай да сукин сын!». Ну а равнодушных не будет вовсе.
Режиссерский дебют самого оригинального человека планеты
23 марта 2009 | 19:21
Каждый человек боится смерти, но все равно умирает. И Кейден Котард умирает. Зажатый в тиски своей квартиры, театральный режиссер ставит одну за другой пьесы, раскачивая маятник своей жизни в неправильном направлении. Он так беспробудно одинок, смертельно болен и так упоительно несчастлив. За годом проходит год, а он, в рамках своего жизненного абсурда, даже не замечает течения времени. Пока пролетают секундные дни, болезненные ночи — он строит свой собственный город, свой дом, дом каждого человека, который ему дорог. И в миг этот, сладострастный миг горького одиночества, он разыгрывает трагикомедию, изображает себя, своих близких — свой мир, понятый лишь им самим. Мир этот где-то в Нью-Йорке.
«Синекдоха» — композиционно усовершенствованная «Адаптация», история а-ля Бенджамин Баттон, только структурно усложненная, глубже проработанная по философским основаниям и доведенная до совершенства в своем абсурде. Показанная театральная жизнь трехступенчата: режиссер; человек, играющий режиссера и человек, который играет человека, играющего режиссера. Чем дальше в лес, тем больше декораций, тем больше задействовано актеров, и тем глубже создатель пьесы несется вниз — все дальше от себя, к людям, которые его играют.
«Синекдоха» — история о современном творце, создателе, который, перенося свое личное в искусство, пытается открыть для себя — можно ли одного человека заменить другим, можно ли вымышленное сделать настолько настоящим, чтобы стало непонятно где вымысел, а где нет, можно ли, в конце концов, методом переноса своей жизни понять саму жизнь.
Тема игры в марионетки красной линией простирается по всему творчеству сценариста. Кауфман как заправский фокусник дергает за ниточки. В «Быть Джоном Малковичем» есть ответ на вопрос — до какого уровня человек доходит, когда им управляют и когда он управляет. В «Вечном сиянии чистого разума» несмотря на первостепенную любовную линию, снова высказывания на эту тему — что переживает человек, когда что-то пытаются сделать за него. Апогей этой темы в «Адаптации»: непонятно, человек пишет сценарий или сценарий прописывает человека. Во всех фильмах Кауфмана градус оригинальности явно завышен: именно поэтому иногда смотреть его фильмы довольно скучно — чтобы тебя понимали, нужно быть хотя бы наполовину нормальным.
В «Синекдохе» же каждая фраза, каждый сюжетный поворот доведен до абсурдного значения. Есть что-то мистическое во всех этих попытках понять, что было раньше в жизни Котарда — театр или жизнь. Жизнь ли дает сюжет к спектаклю, или спектакль (и актер) порождает новые образы и новые сюжеты для жизни? Сначала Котард берет в руки картиночку с изображением ненастоящего себя и принимает на работу незнакомого человека. Или сначала принимает этого человека, а потом появляется картинка? Кауфман утрирует, стирает границы времени: тут за 17 секунд проходит 17 лет, здесь свой болезненный мир, где человек если болен, то болен сразу всем.
Во всем этом очень много личного: видно, что сам Кауфман это и есть завуалированная ступень IV, сценарист, описывающий свою жизнь. Человек, который сам себя выдумывает и подбирает актеров на эту роль. Человек, который писал сценарии (ставил пьесы), а потом осознал, что сам должен снимать. «Синекдоха, Нью-Йорк» режиссерский дебют о режиссерском дебюте.
Не будет событием из ряда вон выходящим, если я напишу, что этот фильм необычен и ровно на столько же непонятен для меня. С самого начала нас погружают в атмосферу тоски, холодного утра, когда на то, чтобы встать нужно усилие Гиганта, радиопередачей, человеком с несчастным лицом на заднем плане. И приятно было уйти в этот мир героя, как бы не было неприятно переживать такое самому.
Примечательно для меня, что практически все решалось безэмоционально, без ярких голосовых интонаций — чуть ли не шепотом и любой взрыв, как то речь священника, казался громом. Много интересных приемов было изобретено режиссером, множество своеобразных шуток, неуловимой широкой улыбки — сейчас она здесь, а сейчас — там. Возможно из-за этих приемов, сценок, для меня не связанных с основным повествованием, сложно уловить общий вектор всего фильма. Он планировался, как фильм о жизни, он и получился, как жизнь — сложный, с множеством граней, которые с первого взгляда невозможно уловить и осознать все разом.
Не случайно фильм назван «Нью-Йорк, Нью-Йорк». Вот оно название пьесы! Не «Инфекционные заболевания скота», к примеру, а именно название города который существует(насколько это возможно), где тысячи невыдуманных историй под заглавием «Нью-Йорк», чего отчасти и пытался достичь наш режиссер, культивируя этот город в ангаре.
Герой, находясь постоянно в подавленном состоянии, будучи редким ипохондриком вдруг ощущает, что жизнь уходит, что он умрет не сегодня-завтра; естественно возникает желание создать что-нибудь монументальное, памятное, значимое и для других людей. Получив грант он решает поставить пьесу о жизни. В метании, как ее поставить, как назвать проходят все оставшиеся годы его существования. Становится неясно — где режиссер, где актеры, где его личность, а где — дублера, где реальная жизнь, а где театр. Это захватывает в себя, заставляет просто созерцать. В попытках воссоздать свою историю, управлять ею, этого «бога» постигает неудача во второй раз.
Идеал невозможно воплотить в объективное идентично, где то будет промах. Для меня этот фильм о мятежности духа(как бы не пафосно это звучало), желании достичь совершенства, познать объективную истину, исправить ошибки, о попытках снова и снова поставить свою историю согласно Своей идее, а провале этих попыток и повторении их снова.
Это фильм обо всём: о любви, жизни, смерти, одиночестве…
На протяжении двух часов зрителю предстоит прожить жизнь театрального режиссёра Кейдана Катарта. На склоне лет у него начинается паранойя по поводу своего здоровья, приводящая к синсинобической деградации, т. е. потере организмом некоторых исходных функций. Но вот разложение и деградация личности налицо. Бытовуха, обыденность, сплошное занудство, уход жены и непонимание со стороны родителей приводят Кейдана к полной усталости от жизни. И это начало конца, как бы высокопарно не звучала фраза. Время для героя Хоффмана останавливается. Ему кажется, что он скоро умрёт и не успеет сделать что-то важное в жизни. «Мне кажется, я умираю», — произносит он. Да, морально Кейдан уже мёртв. Его жизнь — рутина, всего лишь существование. И живёт герой не по-настоящему, а подменяет свою реальную жизнь ирреальной, жизнью на сцене. Именно поэтому в его театре никогда не бывает зрителей, он «заводит» своих двойников, заставляя их играть себя самого. Ведь спектакли и постановки нужны Кейдану, чтобы увидеть себя настоящего, понять, кто же он на самом деле. По его словам, театр — это начало мысли, невысказанная правда. А правды он так боится, постоянно мечется между четырьмя женщинами.
Уже к середине фильма становится ясно, чем закончится драма. Но создатели фильма максимально стараются оттянуть концовку, заставляя мучиться и главного персонажа, и зрителя. Потому, как наблюдать за мытарствами и потерей себя героем спокойно просто невозможно…
А вот ещё цитата: «Каждый из нас знает, что умрёт. Каждый из нас втайне надеется, что не умрёт». Глубоко, не правда ли?
Безусловно, в фильме есть режиссёрские находки и эпатирующие и неоднозначные моменты. Например: сцена драки с женщиной, полностью татуированная 11-летняя девочка и виртуозная чистка унитаза Хоффманом. Зачем он это делал? Непонятно. Интересно разрешается и внутренний конфликт.
Странный получился фильм. Однозначно, не для просмотра в кинотеатрах. Здесь нет эстетики, это жизнь без прикрас. Ну, и смерть, конечно. На мой взгляд, куча философствований, глубоких мыслей и выводов только перегрузили кино. Слишком много эмоций, ниточек, подводных течений. Драма получилась сложная, нудноватая. Благодаря таким фильмам понимаешь, что смотреть кино — это труд. Не вызывает сомнений лишь тот факт, что Филип Сеймур Хоффман — блестящий драматический актёр, а Чарли Кауфман — отличный режиссёр-реалист. И всё же боюсь, люди «умрут» со скуки. Да и смотреть не особо советую. А любопытным лучше дома на DVD.
Нью-Йорк, в котором паршиво и бессмысленно жить...
30 января 2010 | 23:16
Первая мысль, — зачем люди снимают кино? Кино — это все-таки не палочка Коха. Заражать желательно чем-то позитивным, собственную желчь не обязательно изливать таким негигиеничным образом. Кауфман, бесспорно, человек талантливый. Но концептуально фильм не продуман, рыхлая и занудливо однообразная форма минут через сорок начинает дико раздражать. Мне почему-то вспомнился другой фильм о Нью-Йорке — фильм Амоса Коллека «Еда и женщины на скорую руку» с изумительной Анной Томпсон в главной роли. Там героиня тоже была на грани нервного срыва, у нее тоже все валилось из рук, у нее тоже наблюдался кризис среднего возраста, бесперспективность и все такое прочее, тем не менее она не сдавалась и, как известная лягушка из рассказа Л. Пантелеева, продолжала делать из сметаны сливочное масло. Коллек сделал это изящно и тонко, после его фильма оставалось прекрасное послевкусие.
Чарли же Кауфман не поведал мне ничего нового, я и без него знала, что дети не понимают родителей, жизнь бессмысленна, а смерть неизбежна.
Человек всегда одинок. Даже когда его окружает целый город людей...
1 апреля 2009 | 15:18
Это самый странный фильм, который я когда-либо видела. Его можно анализировать бесконечно, и каждый раз находить что-то новое… Фильм про ноющее, сквозящее одиночество. Про то, как мы теряем себя, все глубже погружаясь только в собственный мир, не видя ничего вокруг. Он пытался разложить свою жизнь на миллионы клочков бумаги.
«Те, которые одиноки, всегда и будут одинокими…» Это самый сильный фильм, который я видела в последнее время. Безусловно, Чарли Кауфман самый странный человек в искусстве кино, его представления о любви, жизни, пространстве не схожи, пожалуй, вообще ни с кем. По началу кажется, что все чертовски запутанно, но потом понимаешь, что все совсем просто. Есть только человек со своим одиночеством. А вокруг пустота… Невероятный фильм, у меня нет слов…
«… Большую часть времени мы проводим мертвыми или еще нерожденными. А когда живем, годами можем ждать телефонного звонка или письма или чего-то взгляда, который бы все поправил».
Synecdoche (Синекдоха) — видоизмененное Schenectady (Скенектади) Так называется пригород Нью-Йорка, где отчасти снимался фильм. Schenectady — слово из языка могавков, коренных жителей Америки, означает «сосна на равнине». Название фильма понимай, как хочешь. То ли эволюция от простого и бесхитростного прошлого к современному безумию. То ли проблема гения, вынужденного существовать среди посредственностей. И это только название.
Сказать о чем этот фильм — сложно. И в то же время легко — о жизни человека. В этом смысле он перекликается с «Загадочной историей Бенджамина Баттона». За два часа экранного времени герой (театральный режиссер) проживает непростую жизнь и умирает. В фильме он занят постановкой грандиозной пьесы, но речь на самом деле не о театре. Хотя в 2005 Кауфман дебютировал в Бруклине с театральной постановкой. Так он готовился к съемкам фильма.
Фильм о Голливуде. О том, что он делает с человеком. Точнее, с сознанием человека. Еще точнее, непосредственно с сознанием Кауфмана. Вот уже десять лет, начиная с «Быть Джоном Малковичем» (1999), в Голливуде происходит грандиозный эксперимент — никому неизвестный (по тем временам) Чарли Кауфман экспериментирует с собственным сознанием, выдавая на гора сюрреалистические конструкции, каждая из которых немедленно экранизируется. При этом, как правило, выделяется солидный бюджет. Не менее $20 млн.
За исключением одного фильма кассовыми сборами истории Кауфмана похвастаться не могут. Их терпят не ради денег.
Это кино противопоказано всем жизнерадостным людям. Зато очень подойдет тем, у кого жизнь -дерьмо. или тем, кто считает, что его жизнь-дерьмо. Или творческим людям, у которых эти два качества обычно совпадают. Фильм классно поставлен, приправлен щепоткой абсурда и подан в довольно мрачном виде. Но это скрашивается 2 аспектами:
1) черным юмором
2) правдой
в принципе это можно назвать арт-хаусом. В хорошем смысле этого слова. В плохом смысле — это хрень, куда засунули другую хрень с претензией на Мысль, и все это для того, чтобы выпендриться. Получается такая мастурбация мозга. Но это кино смотреть стоит. Даже обязательно.
Из-под пера Чарльза Кауфмана ранее уже выходили сценарии, показывающие человеческий мозг изнутри («Быть Джоном Малковичем», «Вечное сияние чистого разума»). Героями фильмов были не самые адекватные персонажи, заложники своих страхов и страстей. Главный герой «Нью-Йорк, Нью-Йорка» Кейден Котард, в исполнении Филиппа Сеймура Хоффмана, также становится жертвой своей головы, доходит до того, что режиссирует свою жизнь, создает себе двойника, и двойника своему двойнику. Оставаясь при этом одиноким человеком, мечтающим поставить большую пьесу, но пока ещё не знающим как это сделать.
Разумеется, от первой режиссёрской работы Кауфмана можно было ждать картины, наподобие головоломки Дэвида Линча, разбирающего взрыв головного мозга человеческого существа, вырывая мозг зрителю из головы. Кауфман даже в операторы позвал Фредерика Элмса, пять раз работавшего оператором в фильмах раннего Линча. «Нью-Йорк, Нью-Йорк» всю свою вторую половину напоминает фильмы Линча, будто сюжет происходит в голове героя, а «голос» говорит, что ему делать, вдобавок ко всему, одна их героинь живет в горящем (полыхающим огнём) доме.
Всё происходящее, разумеется, абсурдно; демонстрация человеческой жизни — не ново. Зато Кауфман порывается рассказать, что становится с человеком, ставшим чуть ли не господом богом, и творящим свой мир. Получив власть распоряжаться чужими судьбами и построить немыслимые декорации, главный герой становится невменяемым, его поступки продиктованы вовсе не логикой. Однако ноша эта, по Кауфману, очень тяжела, и, если Богу на всё про всё хватило семи дней, то Котард обречен вечно режиссировать эту пьесу. Так из уст и вырываются слова бессмертного Уильяма Шекспира о мире — театре, с жителями — актёрами.
Сложность восприятия картины совсем не в том, что камера становится заложником всего нескольких декораций, а для подсчета количества персонажей не хватает пальцев. Сложно увидеть конец всего этого безумия, будто на экране сфера — без начала и конца. Герои фильма всё распадаются на нескольких персонажей, совершают жуткие поступки, стареют, но до сих пор вертятся вокруг одной сцены. Может этим Кауфман хочет сказать об однообразии жизни, о человеке, становящимся заложником быта и окружающих его людей, о его нежелании отпускать даже частичку этого привычного окружения, и страдающего от резких перемен. По сюжету так всё и получается.
Однако этот мир декораций, ставший для героев тюрьмой, всего лишь небольшая модель жизни, не обязательно провести всю её там. Только для главного героя уже поздно. Для него этот мир и есть его жизнь. Филипп Сеймур Хоффман в очередной раз создал незабываемый персонаж со странностями. Главный герой фильма далек от идеала, даже в мире полном абсурда. Человеку вообще сложно стать идеальным, слишком много всего нужно соблюдать, выполнять, качать, заканчивать, подписывать… Мир всё равно больше, даже если он создан сознанием, «голосом», который в голове озвучивает мысли. «Голос» этот не совершенен, и склонен преувеличивать, создавать лишние ассоциации и позволять закончить текст не словом «умри», а словами «Камера. Стоп». Главное не потерять контроль над этим «голосом».
Как правильно заметил неизвестный мне юзер в своем отзыве к этому кино: «Для одних он окажется удивительным и поглощающим зрителя фильмом, для других он покажется арт-хаусной мастурбацией мозга».
Так вот, сначала я чувствовала второе. Я думала, брр, что это такое, слишком депрессивно и непонятно, может, лучше уйти?
Но потом, примерно на середине я поняла, что эта история поглотила меня. Да, я все еще ворчала из-за того, что это все затянуто и НЕПОНЯТНО. Но на титрах, после заключительной сцены, меня окатило чувство восхищения этим фильмом. Да, он странный, какой-то жесткий, грустный, но черт возьми, он пробрал меня до мозга костей!
Честно, некоторые моменты до меня до сих пор не дошли, но я почувствовала, насколько глубок «Нью-Йорк, Нью-Йорк», сколько всего в нем затрагивается. Там целая жизнь, жизнь многих людей, она показана без эстетики, без лицемерной фальши и прикрас.
Господи, какие восхитительный актеры. Я смотрела на английском с субтитрами, и слышала каждый вздох, стон, боль и печаль в их голосах. Взгляды, движения… Неописуемо.
Такое кино я еще не видела. Рядом ничего не стояло.
Думаю, осознать до конца фильм невозможно. Он сложен, нудноват и мрачен. Но впечатление (лично на меня) он оставил огромное.
