Директор театра в творческом кризисе пытается разобраться со своей жизнью и окружающими его женщинами. Наконец, посчитав, что не стоит тратить свою жизнь впустую, он решает поставить «важную и искреннюю пьесу», для этой цели воздвигая настоящую живую модель Нью-Йорка в заброшенном складе. Он переживает муки любви и страдает от непонятных болезней…
Словарь «Merriam-Webster» дает следующее определение слову «синекдоха»: Фигура в стилистике, при которой часть является определением целого (например, «съел целую тарелку» значит «съел суп, который находился в тарелке», а не саму керамическую тарелку), целое является частью («клиент пошел привередливый»), замена генитивной структуры эллиптической(«100 голов скота»), эллиптической вместо генитивной («голова» вместо «мыслящий при ее помощи человек»), или названия материала вместо вещи, которая из него сделана( «Ложи блещут, партер и кресла - все кипит»). Последнее в русском языке считается метонимией.
Кино длинное. Нудное, чисто по-американски снятое. Нудное оно, особенно для Кауфмана, который наконец решил не ограничиваться сценарием, но и встал у руля всего проекта. Фильм сильно производственный, и похоже на то, многие сцены и моменты приходили к автору уже по ходу съемок.
Тем не менее, распинаться тут нечего — смотреть надо, но далеко не всем. Я бы советовал смотреть его тем людям, которые (внимание!) считают себя творческими (а не тем, кто ими является) — это фильм о рождении мысли и её воплощении.
Что до меня, я увидел в этом фильме скорее большую метафору, метафору того, что творец никогда не должен даже пытаться показывать жизнь, как она есть. Для этого есть сама жизнь.
Человек всегда одинок. Даже когда его окружает целый город людей...
1 апреля 2009 | 15:18
Это самый странный фильм, который я когда-либо видела. Его можно анализировать бесконечно, и каждый раз находить что-то новое… Фильм про ноющее, сквозящее одиночество. Про то, как мы теряем себя, все глубже погружаясь только в собственный мир, не видя ничего вокруг. Он пытался разложить свою жизнь на миллионы клочков бумаги.
«Те, которые одиноки, всегда и будут одинокими…» Это самый сильный фильм, который я видела в последнее время. Безусловно, Чарли Кауфман самый странный человек в искусстве кино, его представления о любви, жизни, пространстве не схожи, пожалуй, вообще ни с кем. По началу кажется, что все чертовски запутанно, но потом понимаешь, что все совсем просто. Есть только человек со своим одиночеством. А вокруг пустота… Невероятный фильм, у меня нет слов…
"… Большую часть времени мы проводим мертвыми или еще нерожденными. А когда живем, годами можем ждать телефонного звонка или письма или чего-то взгляда, который бы все поправил».
Из-под пера Чарльза Кауфмана ранее уже выходили сценарии, показывающие человеческий мозг изнутри («Быть Джоном Малковичем», «Вечное сияние чистого разума»). Героями фильмов были не самые адекватные персонажи, заложники своих страхов и страстей. Главный герой «Нью-Йорк, Нью-Йорка» Кейден Котард, в исполнении Филиппа Сеймура Хоффмана, также становится жертвой своей головы, доходит до того, что режиссирует свою жизнь, создает себе двойника, и двойника своему двойнику. Оставаясь при этом одиноким человеком, мечтающим поставить большую пьесу, но пока ещё не знающим как это сделать.
Разумеется, от первой режиссёрской работы Кауфмана можно было ждать картины, наподобие головоломки Дэвида Линча, разбирающего взрыв головного мозга человеческого существа, вырывая мозг зрителю из головы. Кауфман даже в операторы позвал Фредерика Элмса, пять раз работавшего оператором в фильмах раннего Линча. «Нью-Йорк, Нью-Йорк» всю свою вторую половину напоминает фильмы Линча, будто сюжет происходит в голове героя, а «голос» говорит, что ему делать, вдобавок ко всему, одна их героинь живет в горящем (полыхающим огнём) доме.
Всё происходящее, разумеется, абсурдно; демонстрация человеческой жизни — не ново. Зато Кауфман порывается рассказать, что становится с человеком, ставшим чуть ли не господом богом, и творящим свой мир. Получив власть распоряжаться чужими судьбами и построить немыслимые декорации, главный герой становится невменяемым, его поступки продиктованы вовсе не логикой. Однако ноша эта, по Кауфману, очень тяжела, и, если Богу на всё про всё хватило семи дней, то Котард обречен вечно режиссировать эту пьесу. Так из уст и вырываются слова бессмертного Уильяма Шекспира о мире — театре, с жителями — актёрами.
Сложность восприятия картины совсем не в том, что камера становится заложником всего нескольких декораций, а для подсчета количества персонажей не хватает пальцев. Сложно увидеть конец всего этого безумия, будто на экране сфера — без начала и конца. Герои фильма всё распадаются на нескольких персонажей, совершают жуткие поступки, стареют, но до сих пор вертятся вокруг одной сцены. Может этим Кауфман хочет сказать об однообразии жизни, о человеке, становящимся заложником быта и окружающих его людей, о его нежелании отпускать даже частичку этого привычного окружения, и страдающего от резких перемен. По сюжету так всё и получается.
Однако этот мир декораций, ставший для героев тюрьмой, всего лишь небольшая модель жизни, не обязательно провести всю её там. Только для главного героя уже поздно. Для него этот мир и есть его жизнь. Филипп Сеймур Хоффман в очередной раз создал незабываемый персонаж со странностями. Главный герой фильма далек от идеала, даже в мире полном абсурда. Человеку вообще сложно стать идеальным, слишком много всего нужно соблюдать, выполнять, качать, заканчивать, подписывать… Мир всё равно больше, даже если он создан сознанием, «голосом», который в голове озвучивает мысли. «Голос» этот не совершенен, и склонен преувеличивать, создавать лишние ассоциации и позволять закончить текст не словом «умри», а словами «Камера. Стоп». Главное не потерять контроль над этим «голосом».
Никто не хочет слышать о моей ничтожности, потому что у них есть своя. Никто не хочет видеть своей ничтожности, ведь это так больно. Так больно смотреть на беспросветность, которая режет глаза и сердце миллионами маленьких иголок разочарования из-за собственной несбывшейся жизни.
И дабы не быть раздавленным под прессом собственного тленного существования, которое рано или поздно превратит тебя в пыль, нужно сделать что-то стоящее, что-то нужное, что-то важное…Но это чертовски сложно. Ведь попытка только одна, также как и жизнь, которая с каждым днём бесследно утекает сквозь призрачные мечты о будущем…
Но не всегда. Если ты режиссер, у тебя всегда есть возможность крикнуть «Стоп!» и проиграть сцену ещё раз, даже если это сцена из твоей собственной жизни. И не важно, что во второй раз за тебя твою жизнь будут проживать другие люди, для которых это просто ещё одна роль. Главное, что они всё сделают правильно, не совершая твоих ошибок, и станут наконец-то счастливыми, вместо тебя, раз уж ты не смог…Но даже в искусственно созданном тобой мире всё не может быть гладко, ведь твоя и так никому не нужная жизнь, запутанная в лабиринтах реальности и игры, всё равно потеряет придуманный тобой смысл и предстанет перед тобой такой, какой ты не хотел её видеть — пустой и потерянной…
Жизнь как троп
Новое кинотворение гениального Чарли Кауфмана заставляет увидеть то, на что так хочется закрыть глаза. При помощи простого литературного тропа он показал своему зрителю всю сложность существования в современном мире человека, мыслящего категориями, не доступными посредственному восприятию. Бесцельность борьбы с беспросветностью собственной жизни; наивность желания оставить после себя след, дабы не быть забытым; необходимость близости смерти, чтобы почувствовать себя живым — всё это сваливается на плечи зрителя, отважившегося на просмотр этого сложного во всех смыслах фильма…
Я считаю «Синекдоху» — самым сильным фильмом Кауфмана и одним из наиболее сильных из созданных в последнее время. Прекрасный в своей сложности, идейности, режиссерском и актерском исполнении (хочется особенно отметить игру Филиппа Сеймура Хофмана, которая стоит выше всяких похвал) фильм все же оставляет перед дилеммой: что лучше нести груз нерадужной реальности или как можно дольше оставаться в сладостном непонимании? Для своего героя и зрителя Кауфман решает эту дилемму просто и цинично, но стоит ли его за это благодарить?
Если попытаться в двух словах описать новый фильм под названием «Нью-Йорк, Нью-Йорк» сценариста Чарли Кауфмана, то попытка эта заведомо будет обречена на провал. Это все равно, что рисовать радугу, имея в наличии только зеленые краски. «Нью-Йорк» — как раз из разряда тех картин, которые не рекомендуется смотреть семьей или в компании друзей и подруг. На сеанс лучше идти одному. Чтобы подумать…
Для экранизации своего же сценария Чарли Кауфман долгое время подыскивал режиссера. В итоге за «Нью-Йорк» взяться так никто и не отважился. Вот и пришлось известному сценаристу впервые сесть и в режиссерское кресло. И ведь слава богу. Потому что, снять ЭТОТ фильм так же, как он задумывался Чарли Кауфманом, мог только сам Чарли Кауфман, пожалуй, один из самых оригинальных сценаристов современного кинематографа.
Мир, созданный Чарли Кауфманом в «Нью-Йорке» не имеет времени и не имеет смысла. В нем живут люди, в нем они умирают, ходят мимо друг друга, влюбляются, но ничто не спасает их от одиночества. Главный герой, театральный режиссер Кейден Котар (в блестящем исполнении Филипа Сеймура Хоффмана) становится стипендиатом престижной премии МакАртура и решает поставить грандиозный спектакль, в который могла бы уместиться вся его жизнь. Одновременно с этим от Кейдена уходит жена и забирает с собой четырехлетнюю дочь, он страдает от каких-то непонятных болезней, которые то покрывают его лицо прыщами, то заставляют плакать во время любовных утех, то колотят тело жуткими судорогами. Он не в состоянии помочь себе, настоящему, потому находит для пьесы нескольких двойников себя самого, а также своей рыжеволосой любовницы Хейзел, своего помощника и помощника своего помощника… Но все запутывается еще больше и вот уже сам Кейден играет роль некой Эллен — дамы, которая была очень тесно знакома с его женой. И в новой роли, Котар не раз приходит в комнату, где жила его жена после того, как уехала в Берлин, но находит там только записки с просьбами убрать квартиру…
Во время просмотра фильма не раз и не два невольно сравниваешь кино Кауфмана с картинами Дэвида Линча и произведениями австрийского писателя Франца Кафки, чья литература абсурда до сих пор будоражит творческие умы. В «Нью-Йорке» Кауфмана абсурдно многое, но ничто не случайно: ни объятый огнем дом, который покупает Хейзел, чтобы жить в нем многие годы, ни многочисленные бумажки, на которых Котар описывает все то, что должно произойти с каждым актером за день, не подозревая, что расписывает тем самым собственную судьбу. Ведь все актеры в конечном итоге проживают одни и те же роли. Играя себя, они играют друг друга. И медленно приближаются к смерти, которая, по большому счету, становится как раз тем, что их объединяет.
Режиссер Кауфман не вступает в диалог со зрителем. Весь фильм он разговаривает сам с собой, рассуждая на извечные темы. Кто-то скажет: идея картины не нова. О том, что вся жизнь театр, а люди в нем — актеры, задумывался еще Уильям Шекспир. Да это так. Но вот форма подачи этой идеи у Чарли Кауфмана просто изумительна! Она изящна, как молодость, и в то же время беспощадна, как старость.
Такие картины просто обречены на провал в кинопрокате. Вот и «Нью-Йорк» не собрал и четвертой доли затраченных на его производство средств и был неоднозначно воспринят кинокритиками. Этот фильм из разряда тех, во время просмотра которого зритель либо выбежит из кинозала с причитаниями «Что за муть!», либо воскликнет про себя, перефразировав Пушкина,«Ай да, Кауфман, ай да сукин сын!». Ну а равнодушных не будет вовсе.
Странное кино. По экрану медленно проползли финальные титры, а ты продолжаешь молча сидеть, не зная, что говорить, что делать, что думать. Кто-то рядом спит, отправившись в царство Морфея уже во время первой половины фильма. Кто-то, тяжело вздыхая в течение всего просмотра, тут же сорвался с места, чтобы побыстрее покинуть кинозал и забыть увиденное. А ты всё сидишь, и в голове медленно летают обрывки фраз, мысли, идеи. Только сформулировать, выстроить из них правильную конструкцию из букв и знаков, достаточно сложно, почти невозможно. Разве может иметь форму одиночество или любовь? Игра или смерть?
Чарли Кауфман всегда умел удивлять. Фильмы, снятые по его сценариям отличались необычностью, оригинальностью, а порой и некой абсурдностью. «Быть Джоном Малковичем», «Вечное сияние чистого разума» или «Адаптация» — кто-то назовет их шедеврами, а кто-то презрительно усмехнется. И фильм, снятый по сценарию Кауфмана самим Кауфманом — это нечто абсурдное в квадрате. А все необычное, как известно, либо становится культовым, либо вызывает бурную критику. Есть еще и третий вариант — безмолвное непонимание. К сожалению, вполне возможно, что именно такая судьба будет ожидать этот фильм.
Представляешь, сколько людей! И никто не лишний…
Из всех миллиардов историй нам предстоит познакомиться с одной. Историей Кэйдена. Каждый день он открывает в себе новую болезнь, словно только таким образом он еще способен сказать миру, что существует. Именно — существует. Режиссёр, пропадающий целый день на работе, не обращающий внимания на жену-художницу и маленькую дочь, он теряет вкус к жизни, теряет связь с миром, теряет всё, и даже ощущая серьезность потерь, отказывается понимать происходящее и тем более что-то с этим делать. Типичный кризис среднего возраста, когда жизнь медленно проходит мимо, а ты стоишь на станции, гадая, стоит ли прыгнуть в последний вагон уходящего поезда или лучше посидеть на скамье в зале ожидания.
Его мир — это жена, рисующая картины, которые можно увидеть лишь через увеличительное стекло, неудавшаяся любовница, живущая в постоянно горящем доме — царство абсурда, одним словом, такое реальное, такое обычное. Жизнь любого человека, по сути, ничто иное, как затянувшийся спектакль, в котором каждому отведена своя роль. И грустно бывает, когда перед занавесом приходит осознание того, что пьеса оказалась никудышная, да и актеры совсем не справились. Примерно это и ощущает Кэйден, и тут его светлую голову посещает гениальная мысль — снять историю своей жизни, взглянуть на себя со стороны. Но что будет, если нанятый актер тоже решит снять ту же самую историю, пригласив на роль себя, играющего Кэйдена, ещё одного актера. Абсурд — скажете вы. И будете правы. История замкнется сама на себе. Границы маленького театра Кейдэна на протяжении всей ленты будут раздвигаться, пока местом действия не станет самая главная сцена — Нью-Йорк.
Актёрский ансамбль впечатляет своей сыгранностью и точным попаданием в образы. Филип Сеймур Хоффман в роли Кэйдена, оказался в центре цветника из талантливейших актрис современности, не пытающихся блистать лишь в голливудских блокбастерах и слащавых мелодраматических однодневках. Эмили Уотсон, Мишель Уильямс, Саманта Мортон, Дженнифер Джейсон Ли — каждая из них будет входить в жизнь героя, но в итоге так и не сможет стать её частью. Разные женщины, разные характеры, взгляды, отношения — одна история. Одна из шести миллиардов.
Дымка меланхолии, какой-то обречённости и тоски аккуратно окутывает все действие. Заявленное в графе «жанр» слово «комедия» для многих оправдает себя едва ли. Это не комедия в общепринятом понимании слова. Это абсурд, гротеск, весь фильм — одна большая метафора. Или — синекдоха.
Конец встроен в начало. И ничего не поделать.
Где-то на 105 минуте фильма даётся характеристика героя, жестко, прямолинейно, правдиво. Да, будет звучать дидактика, да, некоторые интересные мысли высказываются прямо в лоб, правда иносказательности и некой завуалированности в фильме и так предостаточно, так что можно и потерпеть финальную речь о том, как следует жить, а как — не стоит. Банальные вроде бы слова — за 2000 лет ничего нового не придумали, но вот форма подачи, манера преподнесения материала делает почти невозможное — интригует, удивляет и неожиданно всё происходящее на экране действие начинает представляться таким реальным, таким настоящим, кино становится частью жизни, а съёмочная площадка — твоим домом. Или наоборот. Впрочем, это уже не важно, Кэйден наконец-то всё понял, его история подошла к концу, а зритель продолжает сидеть в пустом тёмном зале. Быть может, он ждёт, что экран не погаснет, стены кинотеатра обретут прозрачность, а кино станет жизнью? Банально, абсурдно, но что поделать — это всего лишь мечты одного из нескольких миллиардов человек на земле, который понял внезапно, что пришло его время.
Просто веди машину — это твоё время. Сейчас ты здесь — 7:43, сейчас ты здесь — 7:44…
Мне кажется что к этому фильму Кауфман стремился всю свою карьеру. Конечно я не тот человек чтобы рассуждать что к чему в голове у Чарли, но впечатления от его фильмов складываются в определенную цепочку. Помнится в «Адаптации» герой Кауфмана сказал: «я не хочу создавать фильм в котором были бы пустые проблемы, я бы хотел просто передать переживания героев, нечто внутреннее», на что ему ответили что в таком случае зритель умрет со скуки. Действительно — зрелищность и смысловая нагрузка это две вещи, взаимоисключающие друг друга, и место здесь имеет именно второе.
Одиночество это то чувство которое свойственно всем героям Кауфмана: будь то Джоэл из «Вечного Сияния Читого Разума», Или Швартц из «Быть Джоном малковичем» всем им свойственна замкнутость, уныние. Не стоит воспринимать это как негативную черту, ведь в ней есть своя красота, очарование, но мрачная и более острая. Всю четкость и полноту этого ощущения режиссер и стремится передать через образ Кейдена. Не трудно догадаться что герой, в принципе, автобиографичен, как тот же Кауфман в исполнении Кейджа. Всё это — мир Чарли, вселенная внутри него. Вы не найдете здесь морали, конфликтов характеров, лишь абсурд возводимый в рамки обыденности. Всё это особого рода сюрреализм который завораживает своей печалью, недоумением, а порой и отвращением…
Все что есть у Кейдена это его жизнь, но и в жизни по сути зияет пустота. И он пытается передать её через роли, расписываемые на миллионах клочков бумаги, через свои речи. Но никто не может до конца понять всё это. Но неустанно тянутся к нему. Так же и мы окунаемся в этот фильм, не находя в нем сути. И мы смотрим в тот зеркальный корридор который стал жизнью Кейдена: сомнения, чувства — то яркие, то тусклые как луч, пробивающийся сквозь грязную оконную раму.. надежда сменяется унынием, и все вновь и вновь повторяется.
Сможешь ли ты понять одиночество? Ответом вряд ли могут послужить слова…
Кауфмановский opus magnum - опрокинутый вовнутрь и расплёснутый вовне
8 апреля 2009 | 10:49
Экстравагантному Чарли Кауфману уже пятьдесят. В этом возрасте, наверное, все задумываются о смерти; Кауфман же по привычке думает за пятерых. Недаром в его дебютной режиссерской картине «Синекдоха, Нью-Йорк», начисто пропитанной цинизмом и каким-то удушливым чувством безысходности, разрабатываются в принципе схожие темы — старость, дряхление, распад, разрушение.
Главный герой фильма Кейден Котар (Хоффман), талантливый театральный драматург по профессии и одинокий лысеющий очкарик по жизни, в неком зыбком мире проявленного настоящего ставит грандиозный спектакль в масштабах города Нью-Йорк. Пока за спиной режиссера идет подготовка (а она, к слову, займет целую жизнь), отчаянно буйствуют сотни дублеров и двойники дублеров, жизнь гения катится под откос — жена сбегает, маленькая дочка попадает на афишу глянцевого журнала с заголовком «самая татуированная девочка мира», свидание с прелестной рыжеволосой продавщицей билетов заканчивается при весьма неловких обстоятельствах, а врачи диагностируют запущенную стадию почти всех болезней.
Удивительно, но получается так: самый оправданный и многообещающий кинодебют за многие годы внезапно оказался самым неловким фильмом наших дней. Внезапно — потому что больно уж высоки были ожидания, казалось, если не сценарист фильмов «Быть Джоном Малковичем» и «Адаптация», то кто еще достигнет в режиссуре новых высших и недостижимых результатов. Неловким — потому что «Синекдоха» довольно бодро стартует, но уже к середине превращается в поток каких-то ничего не значащих кусочков мизансцен. Наверное, это было бы нечестно по отношению к другим, если гениальный сценарист еще и оказался бы в итоге выдающимся постановщиком. Видно, что Кауфман — так себе режиссер: снимает холеной рукой, теряется в ритме, с актерами работает по принципу пластилина (Эмили Уотсон здесь гримируют под Саманту Мортон, фантастика!), а монтирует фильм так и вовсе, как пятиклассник режет колбасу, большими сочными ломтями. У него в запасе есть несколько красивых образов вроде перманентно горящего домика или самописного дневника, но какой в них смысл, если ничего такого особенного они не символизируют?
Теперь-то конечно ясно, что для кауфмановского безумства очень важен был сильный противовес, будь то шпористая инфантильность Спайка Джонзи или детское наивное рукоделие француза Гондри. Иначе летят к чертям все подпорки, горят предохранители. Предыдущий гениальный Eternal Sunshine of the Spotless Mind при всей диковинной задумке, ломаной структуре и задом наперед раскрученном сюжете оставался самым простым и понятным фильмом на свете — о том, что нам всем, как бы ни стирали память, а суждено влюбиться. Ну да, наверное, «Синекдоху» можно трактовать по-разному: это кино одновременно о смерти и одиночестве, о контроле и беспомощности перед ним; о том, что постепенно все умирает и автор вместе с нетленным произведением. Или скорее даже про то, как любой гений в душе хочет быть простым уборщиком. Впрочем, не важно; стоит ли вообще проходить всю эту эмоциональную пытку с теми, кто ничего не ценит? Хотя Кауфман в чем-то, безусловно, прав: в 20 мы бежим за любовью и верим в чудеса, а в 50 нам до одури осточертела жизнь, как данность, как будильник, как черный утренний кофий с мертвым бутербродом.
Менять жизнь можно по-разному. Можно менять друзей, менять знакомых, менять профессию, менять хобби, менять отношение к близким, менять жену, менять детей, менять место жительства и соседей, менять зубную пасту с зубной щёткой, а также гардероб, напитки в холодильнике, и в конце концов любимые носки. Менять в материальном мире можно всё что угодно, приумножая тем самым иллюзию того, что и твоя жизнь при этом тоже меняется. И если представить, что ты находишься в эпицентре круговорота всего живого и неживого, созданного природой и руками человека, всё это оборачивается вокруг тебя по каким-то неписанным правилам и общепринятым нормам социума, что будет, если все эти декорации переставить, поменять местами, перемешать, заставить их действовать строго по созданному тобой сценарию?
В «Синекдохе» искусство таким образом имитирует жизнь, а жизнь при этом имитирует искусство, всё больше и больше запутывая и затягивая зрителя в печальный, болезненный и переутомлённый мир главного героя. Можно проглотить это театральное оливье до последнего кусочка, не разбирая вкуса многочисленных составляющих, из которых состоит постановка размером в его жизнь. А можно долго пережёвывать, пытаясь уловить глубину и оригинальность многослойной идеи, но так и остаться в итоге голодным.
В процессе опускания запутанной кроличьей норой Кауфмана появляется ощущение, что автор уже сам запутал себя в клубке из иррациональных действий, грустной музыки, подавляющих сцен, бредовых, и от этого только более смешных, диалогов. Переставляя и клонируя образы, Кауфман создаёт путаницу, суть которой в наших несправедливых ожиданиях и надеждах в отношении к людям, окружающим нас. В созданном микромире он пытается конструктивно и рационально расставить всё и всех по местам, но этот мир оказывается слишком личным и эгоистичным для понимания кем-то ещё, в том числе и зрителем. В результате этого, созданная им внутренняя империя терпит крушение, и если ваш желудок не перенасытился от однообразия теорем и монотонно повторяющихся вопросов в процессе её созидания, значит… у вас крепкий желудок, и это сложное оливье приготовлено для вас.
Такие фильмы тяжело оценивать. Возможно, было бы проще (и лучше), если бы режиссёром выступил всё-таки Спайк Джонз.
Кстати, во время Канского фестиваля было снято видео, в котором людей попросили прочитать и произнести название картины. Как оказалось — это тоже весьма и весьма не просто…
В мире Чарли Кауфмана нет времени. Персонажи перепрыгивают через время; года и жизни умещаются в секунду. Всеми правит абсурд и только абсурд. Люди кажутся не связанными друг с другом никакими узами, будь у них общие дети или прожитые вместе годы. И даже самые тесные отношения не делают людей ближе. Словно между ними понаставили стеклянные перегородки и протянули систему звукоизоляции. Мир превращается в хаос, где каждый атом недоуменно и недоверчиво поглядывает на атомы, проплывающие рядом.
Бледная унылость и реалистичность, преувеличенная реалистичность, нагнетаемое предчувствие смерти — это то, что с первых секунд фильма погружает зрителя в непролазный туман. Настоящий хаос, но хаос внешний, видимый, выстроенный в сложную систему, в которой одно не может существовать без другого. Смерть здесь не конец, а этап, начало следующего этапа, коих пожалуй критически много. Нагромождение деталей не бессмысленно. Единственная задача, которую режиссер себе не ставил — это упростить зрителю просмотр. Нам не нужно искать смысл как иголку в стоге сена, «Синекдоха, Нью-Йорк» — стог сена, состоящий из таких иголок и, честное слово, рыться в нем довольно болезненно.
При всей карнавальности фильма здесь легко угадываются основные темы, и одна из них — одиночество. Главный герой участвует в событиях, но смотрит на них со стороны. Художнику вроде естественно быть наблюдателем, но Кейден Котард наблюдает события с таким невыразимым сожалением и собачьей тоской, словно упустил все возможное, все лучшее и важное, и потому напоминает Крота, уставившегося слепым взглядом вслед ускользающей Дюймовочке.
Это кино о взрослении, о разъединении отца и ребенка, о теле, превратившемся в поле для цветов, посаженных кем-то другим. Это кино о любви. Это кино не только об одиночестве, но и о том, что к нему ведет — об отчуждении, о котором Чарли Кауфман говорит языком бездумных реплик и безумных ситуаций; а особенно замечательно, когда из изобилия и пестроты мотивов поблескивает жало едкой как кока-кола и неожиданной шутки.
Современный человек — или современный творец — предстает во всем блеске меди, застрявшей, кажется, в его кишечнике. Кейден Котард болен. Кейден Котард ищет утешения, никого не утешая. Кейден Котард потерял себя (потерять себя — значит не вынести минут наедине с собой: откуда-то появляется двойник, знающий всякую мысль его и всякое событие, с ним произошедшее). Главный герой смешал явления жизни в неудобоваримую кашу, которую ему не по силам расхлебать, он поставил театр превыше бытия, приравнял иллюзию и реальность, пейзаж и зарисовку. Удивительным образом попытка сымитировать жизнь до незначительнейших деталей дискредитирует и жизнь, и игру, и полностью обескровливает все действие. Это как предупреждение об опасности любых заменителей. Ни один фильм про наркоманов не может сильнее передать чувство погружения в виртуальную реальность, которое по кускам съедает человека заживо. И Кейден Котард распадается на части так же, как разрывается лист бумаги под его руками: « — Я хочу поставить нечто брутальное. Грубое. Каждый день я буду отрывать вам кусок бумаги и говорить, что случилось в этот день: у вас защемило в груди; вы посмотрели на жену как на незнакомку и так далее. — Кейден… — Что?! — Когда сюда придут зрители? Прошло семнадцать лет».
И раз уж влез в костюм Демиурга, раз уж запустил мясорубку по перемалыванию человеческой жизни, дабы лепить из полученного фарша собственное пространство, нужно помнить, что творения вместе с жизнью получают свободу в качестве приятного бонуса. Кейден Котард мертв, застыл в одной точке. А время несется сквозь него и помимо него. Ища смысл через искусство, он засыпает каждый вечер в усталой растерянности и понимает, что никакого смысла не найдет.
Кино-литературный мир Чарли Кауфмана наполнен аллюзиями. «Синекдоха, Нью-Йорк» — земля обетованная для любителей постмодернистских изощрений. С легкостью и быстротой пчел, летящих в общий улей, проносятся многочисленные цитаты и намеки на цитаты; вспоминаются то Достоевский, то Вуди Аллен, то… в общем, вспоминается каждому свое. Сделать литературный прием приемом кинематографическим кажется столь естественным, столь логичным. Кино всегда виделось мне в основной своей массе продолжением литературы, и Кауфман признается в этом с почти зазорной смелостью, буквально выставляя сие недоразумение напоказ. Дзига Вертов в «Человеке с киноаппаратом» решил создать новый язык искусства кино, отличный от языка литературы и театра — а «Синекдоха, Нью-Йорк» предстает эдаким неутешительным ответом на эксперимент Вертова, ведь здесь кино, литература и театр сплетены в намеренно тугой комок.
Синекдоха — литературный троп, обозначающий смысловой перенос с частного на общее, название целого по его части. Беспомощный постановщик театральных пьес, чье существование срослось в гигантскую мозаику с существованием окружавших его людей и персонажей — это синекдоха целого Нью-Йорка, выстроенного в декорацию.
