Действие развивается, будто вне времени, без строгого указания на тридцатые годы нашего века. В образе диктатора Варлама Аравидзе можно узнать черты и Гитлера, и Муссолини, и Сталина, и Берии. Три поколения одной семьи расплачиваются за грехи отцов. Когда-то жертвами тоталитарного режима стали Сандро Баратели и его жена. Спустя годы их дочь Кети мстит за родителей…
«Трудно найти черную кошку в темной комнате, особенно если ее там нет».(с)Кун Фу-Цзы
Безграничная жизнь вымышленных героев предстаёт перед зрителями. Кто эти мимолётные персонажи: мужчина в коридоре домашней кондитерской, старушка, желающая найти путь к святыне? Может быть, диктатор и хотел утопии, рая на земле, но кто уже разберёт. Перед ним необразованные лакеи с неограниченными полномочиями пытались выслужиться, собирая по городу всё больше и больше честных людей, уничтожая их, зачитывая им абсурдные, надуманные обвинения. Маленькая девочка, потерявшая всё кроме чести, никогда не смирится с телом диктатора в земле. «Целый мир не стоит слезы ребёнка».(с) Ф. М. Достоевский. Погибли тысячи людей под прессом «мнения общества»: имитируя мягкотелость, правитель, может быть, просто удовлетворял свою кровожадность.
Есть простор для мысли, хочется насытиться композицией и героями, открытыми для зрительских фантазий, непредсказуемыми. Тысячи мелких деталей во снах, умах действующих на экране людей. Шквал, буря неповторимых планов и реплик. В своей терминальной работе Тенгиз Абуладзе показал весь свой талант, растянул в необъятную ширь своё миропонимание, свой гений.
Трудно жить дальше, когда обрываются связи с прошлым, когда осознаешь, что в комнате, где жил всю жизнь, нет ничего, кроме страха за себя и свою чёрную, так и не пойманную кошку. Это одна из редких лент, в которых серьёзно поднимается вопрос существования. Позвольте процитировать «Небо над Берлином»: «Когда ребёнок был ребёнком, это было время вопросов: почему я — это я, и почему я — это не ты, почему я здесь, почему не там, когда началось время и когда кончается пространство? Может быть, наша жизнь под Солнцем — это только сон? Может быть, то, что я вижу, слышу, чувствую — это только мираж мира в этом мире? Существует ли на самом деле зло и есть ли по-настоящему злые люди? Как получается, что до того, как я стал тем, кто я есть, меня не было, и что однажды я перестану быть тем, кто я есть?» Может ли быть самый ужасный диктатор по-настоящему злым? Может, он просто вносит в жизнь фрагмент истории, может, он делает жизнь после себя по-настоящему счастливой, даёт почувствовать счастье после репрессий. Ведь вечная радость — далеко не радость. Все эти забытые мысли взвивает режиссёр в уме каждого зрителя. В этом и заключается магия настоящего кино — передать авторские чувства сквозь экранное время.
«Зачем нужна дорога, если она не ведёт к храму?». К храму искусства, духа, где каждый чувствующий имеет больше веса чем «тысяча идиотов». Зачем нужна такая дорога, вымощенная безжалостными копьями? Куда она ведёт? Что есть дорога? Что есть жизнь?
Вышедший за год до Перестройки, фильм «Покаяние» Тенгиза Абуладзе критиковал Сталина, власть при Сталине и «культ личности» Сталина. Сам Сталин здесь появляется под именем Варлама Аравидзе, и фильм начинается с его похорон. Все скорбят.
Как видно из дальнейшего действа, не все. Его труп выкапывает некто Кетеван Барателли, объясняя это тем, что Варлам фактически убил её родителей, заточив их в лагерь. Почти весь фильм занимает рассказ о жизни родителей Кетеван, но ещё больше — о личности Варлама Аравидзе.
В фильме очень красочная цветовая гамма. Отдельные кадры очень красивы — цветы, поля, русские пейзажи. И всё это перемежается с лицами «верхушки» власти, которые настолько уродливы (не внешне — внутренне, что ещё более удасно), что составляют им контраст.
Можно наложить арест на произведение искусства, но нельзя уничтожить искусство. Можно попытаться уничтожить интеллигенцию, но нельзя извести интеллигентность, тягу к прекрасному, справедливости, истине…
Художественная лента «Покаяние» служит подтверждением магической силы Искусства, которое, коснувшись одного из самых мрачных эпизодов в истории человечества, традиционно бывшем предметом анализа историков, политологов, социологов и психологов, может и без всяких цифр потрясти зрителя.
Да и причем тут цифры, когда преступления против собственного народа, уничтожение одного лишь «индивида» пусть даже во имя будущего (сомнительного будущего) Родины, во все времена считалось величайшим грехом, карающимся страшным проклятием — запретом предавать земле.
Каким бы выдающимся ни был деятель при жизни, если «уважение» к нему покоится на страхе, он после смерти — ничто, его перестают помнить сразу, как только умоют руки после похорон. Малейшее напоминание о нем, скажем, портрет, ревниво и сладострастно поглядывающий на супружеское ложе сына, безжалостно забрасывается за шкаф в самое пыленедосягаемое место легким движение полуобнаженной руки символически одетой невестки, без ложного ханжества спешащей к мужу с тем, чтобы, разделив постель, облегчить его горе.
Смерть обожествляемого тирана всегда желанна. Наверно, поэтому один из соболезнующих, забыв о долге и траурном этикете: «Всего я ожидал от Варлама, но только не этого. Я не поверил и никогда этому не поверю!» И, как бы не желая разочаровываться в собственном неверии, проходит мимо гроба, даже не взглянув на его содержимое.
Другой, напротив, принося соболезнования с соблюдением всех приличий, почти незаметно (очень интеллигентно!) кладет в карман сыну усопшего конверт приятной пухлости со «вспомоществованием», в котором тот вряд ли нуждается.
Третий льстиво интересуется, почему покойного не хоронят в Пантеоне.
«Предводитель» интеллигенции позволяет себе появляться в обществе и даже возле гроба в жилетке. Читая эпитафию, явно написанную референтом, он не в силах оторвать глаза от бумажки, но, тем не менее, коверкает текст и не замечает всем известную цитату…
В данной картине важно было показать не только цель, но и результат варварской акции 37-го года, возможно, непредусмотренным следствием которой явилось не просто вырождение интеллигенции, но трансформация народа в население, поскольку уничтожение людей по сути своей и есть деперсонификация общества.
Но продолжения такому обществу, по замыслу авторов, похоже, не будет. У Кетеван нет детей, а сын Авеля со свойственным юноше максимализмом обрывает «линию» Аравидзе. Между прочим, и самоубийство считалось большим грехом, и христианская церковь, предусмотрительно упраздненная дедом (Варламом) — установителем «нового порядка», внешности которого придано много общего с известным штурмовиком из мюнхенских погребов, запрещала их хоронить.
Кажется, у Фейхтвангера: «Нужно уметь превращаться то в бога, то в свинью, но в обоих случаях оставаться очаровательным». Варлам вежлив, обходителен с дамой, разбирается в искусстве, да так, что лучшие произведения репрессированных художников реквизирует для своего кабинета. Он обладает сильным голосом, хорошими вокальными данными, прекрасными ораторскими способностями. Каждый взмах руки, сопровождающий его программную речь, вкупе с формой усов напоминает что-то зловещее, без лишних слов красноречиво призывающее в поход против людей: Nach menschen! Вот только пенсне…. Это знакомое бликующее на солнце пенсне.
Этот бездонный источник словоизлияния, которым цена с мыльные пузыри, синхронно с речью производимые ребенком с балкона на головы ни в чем не повинных добропорядочных граждан, бессмысленно останавливать, как невозможно заткнуть фонтан бьющей под напором воды, ну, разве что броситься на него как на дзот, прикрыв своей грудью. Не к этому ли призывает речь новоиспеченного лидера: не умением, так числом. Поди жалко, вон нас сколько, на всех и дзотов-то не хватит.
Дочь известного художника становится преуспевающей кухаркой: она создаёт талантливые «произведения искусства» в виде тортов на «общественных» началах: в неравном альянсе с каким-то чудаковатым сластёной, восседающим дома в рабочее время в странно знакомом френче настораживающего покроя, смехотворно оберегающем кровью запятнанную суть революционного пуританизма.
Вынос тела производится, как известно, строго по неписаным правилам: три поворота на 3600 вокруг вертикальной оси, проходящей через геометрический центр гроба, приходящийся где-то ближе к области пупка покойника; затем — поступательное движение к дверям, обязательное троекратное постукивание «ногами» (не «головой») о дверь (сим-сим, откройся!) и — путь в рай открыт. Только вот не всегда эту дверь удается отыскать. И носятся тогда безуспешно четверо самых близких и дорогих с телом Варламовым в дубовом гробу по замкнутому пространству в поисках выхода…
Не так хоронил свои жертвы Варлам. Охранка изощрялась в пытках, и было в этом «творчестве» и его «муках» что-то от экстаза первобытного человека, какое-то оргазматическое наслаждение — не в честь богов плодородия или в ознаменование зачатия и созидания (вот парадокс!) — по поводу уничтожения, уничтожения людей во имя какой-то сумасбродной (если хотите, «безумной») идеи, которую потомки ни оценить, ни понять не в силах, но, странное дело, пытаются оправдать факт геноцида («Такое было время, видимо, так надо было»!).
«Ни одно существо не предназначено для счастья, но живое, поскольку оно живет, предназначено к жизни» (Л. Фейербах).
Варлам нарушил эту заповедь и вырыт из земли собственным сыном.
Каинова тень пала на Авеля. Жуткие, непередаваемые стенания и проклятия вырываются у обезумевшего отца (и сына), единого в двух лицах, но лишенного проницательности Святого духа. И Он был когда-то выкорчеван из сознания людей во имя Истины, но не был трансплантирован в их души во имя Добра.
Прозрел Авель и обрел Истину эту, но слишком дорогой ценой.
«Если страдания детей пошли на пополнение той суммы страданий, которая необходима была для покупки истины… вся истина не стоит такой цены» (Ф. Достоевский).
Дорого заплатит и всё «аравидзевское» общество за прозрение. Между прочим, «аравидзе» в переводе означает «никчемный»! При желании к «прозрению» можно отнести и смену приоритетов в таком печальном ритуале, как предание земле: Варлама она не принимает, а самоубийцу приняла. (Символично, хотя и прискорбно, но с этим фильмом связана реальная гибель молодого человека, не прошедшего пробы на роль сына Авеля, погибающего в фильме…)
Означает ли протест мальчика скептицизм авторов фильма в отношении возрождения интеллигенции?
Но если такие картины «зажигают», значит, она ещё существует, живет и, хотелось бы надеяться, будет иметь достойное продолжение.
Надежда никогда не покидала людей. Не покидала тех, превращенных в «щепки» и посылавших «на авось» весточки своим родным на брёвнах; не покидала этих, временно уцелевших, чуть свет бежавших искать на этих бревнах следы… Среди бесконечных штабелей миллионов поваленных жизней…
Так сложилось, что впервые посмотрела «Покаяние» только сейчас, и как всякий, по-настоящему глубокий фильм, он вызвал во мне много разных эмоций.
Очень ощутимо пахнуло 80-ми — наивно-эгоистичной эпохой, когда многие верили, что стоит распрощаться с прошлым и больше ничего делать не надо — сама собой начнется новая счастливая жизнь.
Фильм меня пронял философичностью и остротой содержания, хорошими актерскими работами, но сказать, что понравились режиссура, операторская работа или монтаж я не могу. Последнее касается и сценария — картина очень растянута, вобрала в себя несколько с трудом совместимых жанров и в середине ощутимо провисает. Справедливости ради отмечу, что есть в сценарии потрясающие сцены (похороны или бревна, например) и потрясающие фразы («из трех четверо враги», «труп надо арестовать» и др.).
Осталось устойчивое впечатление, что этот фильм — об интеллигенции и для интеллигенции, в первую очередь. «Страшно далека она от народа», излишне самоуверенна, заносчива и высокомерна, а уж в особенности, грузинская интеллигенция. Неприятно резануло глаза минимум дважды — в первый раз, когда только что просивший гостя спеть на бис художник (потрясающе красивый рыжий сван, но это так, к слову), брезгливо бросает в спину ушедшим «комедианты», и второй раз, когда его жена топчет портрет диктатора, а еще через секунду целует ему ноги. Точно также, уже в 90-е и не в кино, а в реальности интеллигенция сдулась, так и не сумев стать «умом, честью и совестью» эпохи развивающегося капитализма.
А еще на протяжении всего фильма вспоминался Георгий Гачев и давно вычитанное у него замечание: «Одно дело, допустим, русский космос: «мать-сыра земля». Она мягка, сдобна, рассыпчата, как тело человека… Горы ж — неизменны. Идея круговорота, облегчающая существование и понимание (надежда, выход), здесь не так действует. В космосе Грузии все остается, пребывает, потому что некуда деваться: камениста почва. Остается и добро и зло, грехи. Космос совести.
Сравните равнинный народ, Россию, например. Это же космос переселения: нагрешил здесь — переехал туда, никто тебя не знает — и всё списано. Потому Достоевский мог задаться метафизическим вопросом: если бы вот ты там, на Луне, нагрешил, а живешь здесь, и никто об этом не знает, — каково б тебе было? В России это решается просто: а ничего б не было. Ну, не для всех, конечно. Но сколько мы имеем случаев: нагрешил где-то на Дальнем Востоке, а потом живет себе в Центральной России и возделывает на пенсии свой вольтеровский садик.
Равнинные народы могут быть беспамятны: рвется традиция через переселение или кочевье, напряжение греха ослабляется. В Грузии такое невозможно. Человеку некуда деться. Ему жить там же, где и грех совершил, — всему здесь и память».
И умирать ему там же, среди тех, чьи жизни он ломал и калечил. Вот потому, наверное, и не может Варлаам Аравидзе упокоится в каменистой грузинской земле, и потому, наверное, Тенгиз Абуладзе стал первым кинематографистом, кто в СССР осмелился поднять болезненную тему памяти прошлого.
Каждая из бывших советских республик сама принимала решение о том, что делать с оставшимся советским наследием. Кто-то предпочел назвать имена палачей и вершить над ними суд, не смотря на очень преклонный возраст. Кто-то предпочел славить великие свершения, лишь изредка и вскользь упоминая о том, какой ценой они были достигнуты. Как показала история, ни то, ни другое решение не является панацеей. Балтийские республики расплатились за проведенную люстрацию глубоким разломом общества на «коренных» и «русскоязычных», Россия — за то, что оставила все, как есть — глубоким комплексом неполноценности, основанном на отрицании вины, недоверии и ненависти, постоянно циркулирующих в обществе и лишенных вектора, готовых в любой момент обратиться против своих, инородцев, кого угодно.
Ошибался Абуладзе, ох, как ошибался — нет среди потомков партэлиты раскаявшихся, а уж, тем более, совершивших самоубийство. Олигархи из бывших комсомольцев есть, чекисты у власти есть, компартия есть, а вот раскаявшихся нет. И на вопрос «Вам не стыдно?» они гордо в прямом эфире отвечают «Нет, не стыдно».
Но не их в том проблема, что не стыдно. Это — проблема общества, проблема всех манкуртов, Иванов-не-помнящих-родства. Сколько центральных улиц, названных именами одних и тех же Варлаамов, до сих пор пересекают каждый российский город? Не ведущих к храму, а заканчивающихся тупиком с металлическим чудищем в кепке на постаменте? Не говоря уже о главном идоле, все еще лежащем в Мавзолее. Примет ли его когда-нибудь какая-нибудь земля? А все потому, что отказавшемуся переосмыслить прошлое старшему поколению это нравится, среднее слишком занято распиливанием и присвоением всего, что еще можно прибрать, а младшему — просто все равно.
Ведь, даже если допустить, что когда-нибудь обнародуют не только списки репрессированных, но и списки следователей и расстрельных команд, думаете, многие из нынешних россиян станут их читать? Многие интересуются своей родословной дальше воевавшего деда, да и то потому, что им можно гордиться? И здесь круг замыкается, ибо потому и не интересуются, что не хотят осмысливать, не хотят принимать на себя вину предшествующих поколений. Как заметил Гачев, не нужно это и не свойственно русской душе. «Кто виноват?» — любимый вопрос, но при условии, что он останется риторическим.
P.S. Несмотря ни на что, Абуладзе снял фильм, который нужно было снять обязательно. Для кого-то «Покаяние» — фильм, оскорбляющий высшие ценности советской эпохи, для кого-то — знамя перестройки, для кого-то — философская притча на века. Каждый выбирает сам, что увидеть в «Покаянии». Но в любом случае, спасибо создателям за его многогранность и глубину.
Каким прекрасным в своем гуманизме было советское кино 80-х! Казалось, еще немного, вот разоблачим страшное тоталитарное время, покаемся, восстановим разрушенные храмы, и в сердцах людей забьет источник добра и нравственности, лица просветлятся и одухотворятся. Фильм «Покаяние» выражает эту позицию самым недвусмысленным образом: «Зачем нужна такая дорога, которая не ведет к храму?» Увы, вскоре стало ясно, что каяться мало кто собирается, да и одного покаяния мало, если оно не подкреплено какими-то более значительными внутренними изменениями. В итоге храмы возродили и новых понастроили, а духовности не нажили.
Сам фильм сделан в виде притчи, не указывающей на какие-то конкретные события и идеологии XX века. Звучат лишь общие фразы: о «врагах народа», о «правде большинства», о том, что теперь «нам все по плечу». Но от этого драматизм картины отнюдь не снижается. Глубокие размышления о судьбе художника, о наследии народа, об абсурде происходящего перемежаются черным юмором вершащих неправый суд: «из каждых трех человек четыре врага», «так и быть — посадим всех!», «копал тоннель от Бомбея до Лондона».
В фигуре главного персонажа — Варлама Аравидзе — угадывается Лаврентий Берия, который также был грузином. Но в первую очередь перед нами трикстер, хитрый и коварный демон, который днем заводит сладкоречивые разговоры со своими жертвами, сидит за их столом, поет им песни, признается в любви, а ночью натравляет на них своих приспешников. Свои деяния он прикрывает системой, волей большинства и тем, что «сейчас время такое» — стандартные аргументы всех палачей. Впрочем, его наследники оправдывают его так же — не выносить же сор из избы! И тем не менее испить чашу покаяния приходится именно им…
В принципе, фильм не обязательно было делать столь длинным — на 2,5 часа. В нем нет столь уж оригинальных художественных решений, какими полны фильмы Параджанова. Здесь нет обаятельных чудаков, за которыми хочется наблюдать и наблюдать, как в картинах Иоселиани. Видно, что Абуладзе хотел сделать свой фильм как можно более весомым, значимым, эпичным. Но как бы то ни было, а смотреть его нужно — это большое кино большого мастера.
Кинотрилогия Тенгиза Абуладзе («Мольба», «Древо желания», «Покаяние») снята на исконном национальном материале. И затрагивает вопросы общечеловеческих ценностей (культуры, религии, веротерпимости) и непрерывную борьбу зла с добром и добра со злом. Земля и почва — выходят, на передний план, как основной символ бытия и главный элемент мира на планете. Но, человек, разрушит «белый свет» скорее, чем научится в нем жить… « Ах, если бы земля умела говорить, она от боли громко застонала»…Режиссер, мечтающий снять финальную часть, трагического эпоса (но не успел), хотел, разбудить в людях совесть, внося в трилогию кадры, вызывающие шок. «Покаяние», состоялось как выдающийся фильм, но в жизни этого не произошло. Как и ранее, исторические трупы не поддаются окончательному захоронению. Точно так же, человек раздвоен хорошим и плохим, ища дорогу к Храму или удаляясь от нее все дальше.
В картине, одну из главных ролей, играет дочь Тенгиза Абуладзе, Кетеван Абуладзе. Вещий сон героини, холодным потом, сковывает мышцы. Страшно представить, что спасения нет нигде. Казалось бы, уйдя в землю, человек обретает покой. Но нет! Мучители, в «доспехах», втаптывают в Землю историю, достояние народов, запас культурного наследия и конечно, не несут собой созидание и борьбу за мир! Закопанные в пашню художник и его жена (во сне) — метафора тирании и ужаса, испытуемого простым народом… Кто они — враги нации? Неугодные верхушке люди, уничтожаемые с лица земли, ссылаемые в неизвестность, без права переписки!
С первого появления в кадре Автандила Махарадзе (диктатор Варлам Аравидзе), становится жутко. Этот персонаж — просто зверь, обладающий явным интеллектом, не признающий авторитета, кроме своего собственного. «Ярмарочный шут» не позволит жить спокойно! Кого разорит, кого «растопчет», кого сведет с ума, а также, очистит святые места под научно-технический прогресс!
Отличительной особенностью стиля Абуладзе, являются выразительные, поэтичные и вместе с тем пластические решения, со склонностью к философским метафорам и расширением горизонта национальной проблематики до общечеловеческих масштабов. «Покаяние» — сложный, в то же время, мощный фильм, о крахе личности. Что есть Человек (без его души, семьи, деяний)? Если у него отобрать веру в свою кровь, забрать гордость своими предками?.. Самое страшное, что может произойти с человеком — опустошение души, при которой смерть покажется раем…
Суд, которому посвящена большая часть картины, выявляет сущность каждого героя. Внук тирана — увидев образ деда, в муках пребывающего на «том свете», жаждет прощения за весь свой род. Его отец, атеист, начинает искать в кресте, Бога. А выросшая дочка художника, ищет справедливости. Но затем, печет торты, воздвигая на них церкви…
Размышления автора, на тему: «Как остаться Человеком, в этом бесчеловечном мире», оставляет зрителя, в глубоком трансе. Чтобы жить достойно, нужно изменить всеобщее сознание, которое, лишь верой, в светлое Завтра, путем бережного сохранения истории (души прошлых поколений), может засветить, лучиком надежды. Да, было время — пинали ногами храмы, теперь строят здания, но кто их одухотворит?
Перед тем, как обратиться к фильму и его создателям, хочется выразить огромную благодарность телеканалу «Культура» (нынче «Россия-К») за то, что приобщает современного российского зрителя к классике кинематографа. И приобщает, естественно, безвозмездно, то есть, без рекламы.
Как и многие-многие фильмы, «Покаяние» начинается со смерти одного из главных героев — Варлама Аравидзе, точнее с его похорон. И первое впечатление, которое производит видеоряд — это ассоциация с похоронами какого-то великого мафиози, где каждый присутствовавший должен был подойти к скорбящей семье и высказать свои глубочайшие соболезнования, а лучше положить конверт им в карман. Церемония проходит, виновника торжества закапывают, и прощаются с ним. До утра. Ведь утром семья покойника находит его у себя во дворе, и так повторяется трижды, пока не находят девушку, которая является инициатором этого «возрождения». Ей оказывается Кетеван, дочь семейства Баратели, которое Варлам неоднократно прижимал к ногтю. Благодаря ей мы и узнаем истинные заслуги гонителя, диктатора, градоначальника, и просто любящего отца и дедушки товарища Баратели.
Первое, что ярко отличает «Покаяние» от любого другого рассказа о жизни великого человека — это сюрреализм, коим обильно справлен этот фильм. Смешение эпох, властей, ценностей. Жители города уже ездят на автомобилях, в то время как правоохранительные органы (условно назовем их милиция) ездят на гужевых повозках и носят доспехи. Так сказать королевская рать! В масштабах города N, которым, как было сказано выше, руководит Аравидзе, нам демонстрируются события, происходившие в целом ряде стран. Будь то гонения на искусство, или низкий (ради спасения своей шкуры) донос на невиновного человека. В этом смысле показательна сцена встречи двух старых друзей на очной ставке. Один из них признал свою вину в преступлении, которого не совершал и назвал второго сообщником. И все бы ничего, да происходит сие действо в присутствии госпожи Фемиды. Символа правосудия, откровенности и мудрости. При всем этом, сам диктатор тоже далеко не туп, одним из ярких доказательств его образованности является 66 сонет Шекспира, который он однажды читает по ходу фильма:
«Зову я смерть. Мне видеть невтерпеж
Достоинство, что просит подаянья,
Над простотой глумящуюся ложь,
Ничтожество в роскошном одеянье,
И совершенству ложный приговор,
И девственность, поруганную грубо,
И неуместной почести позор,
И мощь в плену у немощи беззубой,
И прямоту, что глупостью слывет,
И глупость в маске мудреца, пророка,
И вдохновения зажатый рот,
И праведность на службе у порока.
Все мерзостно, что вижу я вокруг…
Но как тебя покинуть, милый друг!»
Но история этого великого человека служит лишь предисловием к рассказу о его сыне (которого, кстати, играет тот же актер), показывает, насколько он беспомощен в тени своего отца, насколько беспомощно нынешнее поколение, по сравнению с предыдущим, которое, казалось бы, давно исчерпало себя. После смерти Варлама, Абель только и делает, что постоянно задается вопросами, копается в себе, и не может самостоятельно принять ни одного решения (вполне возможно, что это есть проекция на тогдашнего Горбачева): «Кто ты? Ради чего ты живешь? В чем смысл твоего существования?»
Возможно, сей по факту психоделический фильм и был поставлен для того, чтобы каждый его посмотревший задал себе перечисленные выше вопросы. Познал себя, поднялся с дивана. Скорее всего, именно поэтому режиссер так обильно использовал аллюзии. Ведь уход от действительности — есть еще большая действительность, а народу нужна Великая Действительность.
Фильм без сомнения очень сильный. Я, честно говоря, смотрел его с некоторым предубеждением — после всего того, что произошло во время перестройки и после (вряд ли его можно рассматривать вне контекста времени). Фильм заиграл буквально на последних минутах после того, как действие оказалось как бы закольцовано — возвращено к тому, с чего все начиналось (с портрета и заметкой о смерти Варлама), и последующей сценой со старой женщиной, спрашивающей дорогу к храму.
Так, какая разница кто идет по дороге, которая не введет в храм, — палач или жертва?! В результате, и тот и другой идут в одну сторону. В чем отличие между взрывом храма и намеренного осквернением могилы — и то, и другое являются радикальным отказом от собственной истории и от человечности вообще?! Можно, конечно, возразить, что тут совсем другое, явления несопоставимы, но ведь и первое, и второе творят конкретные люди, у которых искажается восприятие добра и зла из-за убежденности в собственной правоте. Что может последовать дальше — «добро» ведь просто так тоже не остановится (помните, «ему не лежать в земле»), потребует дальнейшей манифестации своей правоты в виде люстрации, разделения на тех кто, и тех, кто не, и т. д.?! И случайно ли старая женщина говорит о дороге к храму именно Кэто?! Может быть, это фильм не только об ужасе террора, но и об ужасе, который могут принести разоблачители этого террора?! Тем более поразительно, что фильм снимался еще до перестройки в 1984 году.
Это один из немногих фильмов, легших мне в душу легко, без усилий и надлома, словно там уже была ниша для него, какое-то особое сродство к нему. Посмотрев «Покаяние», я сказала: «Вот так и надо снимать». В нем нет ни одного лишнего кадра, лишней детали. Абуладзе словно идет по тонкому лезвию и знает, что необходимо следить, чтобы нигде не «перегнуть», ибо малейший недочет, и все рухнет, станет не тем…
После просмотра я долго не могла «отойти». Всё думала, думала. Образы, эпизоды. фразы долго не выходили из головы. Пересматривала и не могла оторваться.
Жанр фильма как нельзя лучше подходит для повествования. Вне времени вне пространства. Автомобили, рыцари… Внешность диктатора говорит сама за себя. Варлам обладает оперным голосом, что отличает его от Нерона, который пел ужасно. И этим он страшнее императора. Разбираясь в искусстве и казня, он ведает, что творит. Зловещая ухмылка, дьявольский прищур и смех. От него нельзя спрятаться — он достанет из-под земли в прямом и переносном смысле.
Черноватая комедия становится глубокой драмой. Речь Кэто — об изломанной судьбе семьи и всего города, страны.
Древняя церковь превращена в физическую лабораторию — Бога изгнали из страны. Церковное песнопение — отображение состояния тех, кто еще не забыл вечных ценностей, кто еще видит фрески между приборов. И каков их символизм — Тайная вечеря, Гефсимания, Уверение Фомы… Уже по радио звучит передача об Энштейне, его слова — обличающие человека. А после — легкая песенка и как фон — фреска Изгнание из рая…
Пронзительная сцена с бревнами. Весточка на спиле от тех, у кого нет права переписки (читайте: обречен). Слабый сигнал: «Я жив», ответ — крик мальчика: «Я нашел!», трепетные прикосновения женщины к надписи, такое, будто это — лицо супруга… По щиколотку в воде и грязи, Нино с Кэто тоже ищут, но все бесцельно, и маленькая девочка засыпает на руках у плачущей матери… Минуты длятся вечность. Щемящая музыка сопровождает этот эпизод — выражение боли всех тех, чья жизнь была разрушена такими системами. Пересматривала бесконечное количество раз и всегда наворачивались слезы. И почти физически ощущала воду, холод, ветер, безысходность, тоску. Теперь, когда я вижу груду бревен на лесопилке, или еще где-то, внутри меня что-то сжимается.
И резко, после серых тонов, тихой музыки- зелень деревьев, свадебный марш — следователь и богиня правосудия. Но Правосудие — не жена режиму, а всего лишь его жалкая раба. Очная ставка. Трагедия, превращенная в фарс.
Когда зазвучала «Ода к радости» и художника Сандро повели по узким коридорам, когда он стоял почти по пояс в воде, а хор заглушал слова допроса, я сначала не поняла, что происходит… Потом, когда я увидела его отражение внизу и далее камера пошла вверх, я все поняла… Художник, в набедренной повязке, подвешенный за руки цепями под куполом, напоминает Христа… Тяжелое дыхание, агония — и «Ода к радости». После этого ее звуки начинают вызывать дрожь. Но Бетховен тут ни при чем. Это мир, где перевернули ценности, и под воспевание небесной радости людей казнят таким способом. И не пытайтесь отгородиться — надпись на печатной машинке на дореволюционном русском языке, больно врезаясь в глаза, не дает это сделать. Сандро умирает почти как Христос, но он никого не может спасти или изменить… Он просто жертва. Как художник он сотворил маленькую вселенную, но в тоталитарном государстве нельзя иметь свой мирок…
И это всего лишь несколько эпизодов, тех, которые по-особому меня затронули. Весь фильм наполнен аллюзиями, ассоциациями, метафорами. Яркими и скрытыми, тебующми расшифорвки. Каждую сцену можно долго анализировать, и каждый зритель видит по- своему.
Удивительно фактурно передана атмосфера каждой из эпох: «30-х годов» — страха, боли, сломленности, отчаяния, лихорадочные надежды, попытки подстроиться (Нино в ногах у Варлама после топтания его портрета, умоляющая спасти мужа; слова Елены о «светлом будущем»), и новой эпохи, когда люди пытаются жить, забывшись в повседневности, заглушая голос совести, жить так, будто ничего не было — ни арестов, ни расправ…
Древний храм взорван, улица имени Варлама не может вести ни к какому храму, а сладкие церквушки на тортах Кетеван будут съедены поклонником тирана. Женщина помнит ту страшную ночь, когда, резко проснувшись, ее мама сказала: «Нет у нас больше папы…», а за окнами взрывали церковь. И тем не менее, она возводит маленькие храмы и наблюдает, как их уничтожают. Это ее вечная и неисцелимая рана. Это рана всех людей, прошедших через подобное.
Смотря на наш мир, видишь, что мало кто чему научился, сделал выводы. Современность тоже часто напоминает маскарад. Этот фильм должен посмотреть каждый, кому дана хоть какая-то власть. И для остальных он не будет лишним…
Несмотря на открытый финал, и трагизм «Покаяния», остается маленькая надежда на то, что все-таки есть шанс что-то сделать…
