В дебютном фильме режиссера Михаэля Ханеке показываются фрагменты из трёх лет жизни преуспевающей австрийской семьи. Как и у всех, она не обходится без хлопот и волнений — то у мужа проблемы на работе, то у брата жены очередной приступ депрессии, то дочь начинает прикидываться ослепшей. Ну а в целом жизнь их настолько однообразна и скучна, что они понимают — больше так жить нельзя. И принимают решение всё бросить и уехать в Австралию. Или ещё куда-нибудь. Главное, подальше от монотонности будней.
«Я есмь, я существую, я мыслю, стало быть, существую, я существую, потому что мыслю, а зачем я мыслю? Не хочу больше мыслить, я есмь, потому что мыслю, что не хочу быть, я мыслю, что я… потому что…»
Думаю, эти строки из «Тошноты» Сартра проносились в сознании героев ленты. Даже хочется верить в это. Потому что иной расклад вынуждает принять пустоту, сквозившую в мертвых глазах, которую избегаешь видеть. Пустота несла бы в себе бессмысленность, а смириться с последней попросту невыносимо жутко.
Что их жизнь? Существование. Механичность. Какова их жизнь? Достаток. Сытость. Обеспеченность.
Там нет духа.
С первых кадров мы видим упорядоченность действий, детали, из которых сконструирован их жизненный процесс… но не лица. Конечно, камера выхватит и зафиксирует их позже, но произойдет это не для того, чтобы показать эмоции, а просто потому, что у человека есть лицо. Да, в передней части головы. Да, вот тут. Верно.
Нельзя утверждать, что исход пришел от пресыщения. Почему? Потому что герои не живут. Все их существование покрывает налет нехотения жизни. Они словно больны. И недуг разъедает их. Смирение с обреченностью. Остается одно.
Готовиться к смерти.
Искать в последнем акте картины намек на духовное единение, очищение? Нет. Ханеке не дает шанса на катарсис. Даже весь процесс разрушения происходит по плану, по порядку, и это совсем не напоминает порыва к свободе. Единственный момент некоего «прорыва» есть лишь в эпизоде с разбитым аквариумом.
Оцепенение. Оно опутывает щупальцами статичной камеры, множества повторов, аскетичности кадра, механистичности поступков героев.
Экран гаснет — пробуждение. Толчок, будто падаешь в свое собственное тело с невообразимой высоты. Под тяжестью мыслей. Под тяжестью вопроса «Зачем?»
«Варварское, скифское начало говорит о бездне, скрытой под всякой успокоенной и консервативной общественностью»
После этого фильма мне было нехорошо. Вернее, «нехорошо» началось с третьей части, когда прозвенел гудок парохода. Стала очень ясна неминуемость катастрофы и то, что будет страшно, дико. В противовес предыдущему видеоряду, спокойному до крайности.
Некая семья живет в Австрии. Папа, мама и ребенок. Хорошие заработки, интеллектуальный труд, благоустроенный дом, машина, дорогое вино и винил.
Жена пишет письма родителям мужа, рассказывая, как хорошо идут дела у их сына, у нее самой и у их дочери Эвы. Все очень хорошо, все становиться с каждым днем лучше. Но письма при этом какие-то сдержанные, титулярно-вежливые, шаблонные, неэмоциональные. И это последнее определение — главное.
Вся жизнь этой семьи очень неэмоциональная, сдержанна, уравновешенна. Каждый день в одно и то же время звонит будильник, они встают, совершая абсолютно одинаковые движения. Как сработанный на славу механизм. Идут в ванную, чистят зубы, выдавливая пасту на зубную щетку с математической точностью — ни миллиметром больше! Завтракают, аккуратно наливая кофе, аккуратно размешивая хлопья молоком, аккуратно отправляя порции еды в рот. Все в доме очень чисто, будто не предназначено для использования, даже сортир невероятно чист! Отец семейства одинаковым движением зашнуровывает шнурки на чистых ботинках, зашнуровывает плотно, сильно.
Едут на работу, с работы, посещают автомойку, возвращаются домой, ложатся спать. Мать целует дочь перед сном, но перед этим девочка читает молитву: «Дорогой бог, сделай меня смиренной, чтобы я могла встретиться с тобой на небе». Семья религиозна, посещает церковь. Однако не чувствуется, что на этот дом снизошла божья благодать. Скорее наоборот.
Никакого смеха, улыбки, незапланированной эмоции. Зная о пристрастии Ханеке к протестантской этике, хочется ею и объяснить такую сдержанную жизнь. Ведь протестанты не одобряют эмоциональность, считая ее проявлением любви к рукотворному, к земному миру, что не есть хорошо. Думать надо о вечном.
И действительно. Вокруг них только тварное. Множество вещей, делающих жизнь комфортной, вещей, являющихся в представлении подавляющего большинства людей непременным условием счастья и знаком удавшейся жизни. Преобладание вещизма в их жизни видно и на уровне видеосъемки. Ханеке намеренно снимает каждую вещь подробно и крупным планом: чашки, щетки, ботинки, тапочки, лампы, газету и т. д. Крупных планов членов семьи гораздо меньше. А лица очень интересные.
Мама очень похожа на Джульетт Бинош, такую чувственную и нежную. Папа откровенно сексуален, но с чертами какой-то дикой неистовости, сдерживаемой годами. Дочка обладает большими глазами, которые никогда не смеются.
Им очень тяжело жить. Ничто не радует. После того, как все достигнуто, стремиться некуда, движение остановилось. Но ведь можно открыть какие-то хобби, отправиться в путешествие, завести ребенка. Да и если родители уже добились всех целей, которые поставили перед собой, то жизнь девочки только начинается! Но глядя на нее не видишь особой разницы между ней и ее родителями. Ей словно все заранее наскучило. Так она развлекается притворяясь внезапно ослепшей или больной чесоткой. Значит причина более глубокая, сродни той, по которой герой «Земляничной поляны» не хотел иметь детей, не видя в жизни смысл. В жизни как таковой.
Первые две части фильма катастрофа еще не видна. Но ощущение чего-то страшного, надвигающегося на семью, растет. Чем дольше смотришь на эту спокойную (но не безмятежную) череду завтраков и вечерних молитв, тем становиться более тошно.
И вот начало третьей части и гудок парохода, как сигнал, как колокол, возвестивший начало Варфоломеевской ночи.
Мужчина пишет письмо своим родителям, в котором сообщает, что ушел с работы, что жена его также оставила свои дела, потому что ничего в этой жизни их не держит, кроме адресатов письма. Но этого, видимо, мало. Они приняли решение уйти из жизни, и их дочь во всем с ними согласна.
Уходить они будут в каком-то смысле вместе со всеми вещами, которые задушили в них все живое. Прежде чем убить себя, они уничтожат все в доме даже аквариум с рыбками. Прыгающие по полу задыхающиеся рыбки — единственное, что пробудило в девочке чувство страха и жалости. А труп усыпленной лекарством дочери — единственное, что встревожило мать. Последним ушел из жизни отец, написав на стене комнаты день и точное время смерти жены, дочери и свои собственные.
Я не знаю, как объяснить такой поступок. Он очень в жанре. Если глобально смотреть на показанное в фильме и выйти за рамки семьи, за рамки человека, то очень кстати будут слова Николая Бердяева из книги «Философия неравенства». Рассуждая об основах бытия, он утверждает наличие небытия, совершенно иного состояния, хаоса ничего: «Эта темная бездна не может быть наименована даже небытием, она лежит под всяким бытием, к ней неприменимы никакие категории, никакие определения. (…) Варварское, скифское начало говорит о бездне, скрытой под всякой успокоенной и консервативной общественностью. Напоры варварства были полезны и поучительны для эпох слишком довольных, успокоенных, закованных и заковывающих. Человек всегда живет над бездной, и никакой консерватизм не должен закрывать этой истины».
Что все-таки сидело в голове у них? Если они верующие, то грех их гораздо больше, чем это принято считать у нас. Убивая себя, они не убивают бога в себе. Убивая себя, они перестают служить богу и увеличивать его славу своими делами; устраняя себя, они лишают общество хорошего окулиста и хорошего инженера, а также той пользы, которую может принести их дочь.
Психологический стимул жить и трудиться ради радости от осознания своего послушания богу просто отсутствовал. Или перестал в какой-то момент отсутствовать. Выносить такой режим из года в год без удовольствия в земной жизни и без веры в вечную жизнь? Вот и они, наверное, решили, что не стоит.
Планируя посещение последнего фильма Михаэля Ханеке «Белая лента» я решил ознакомиться с его ранним творчеством, и мой выбор пал на его дебютную работу под названием «Седьмой континент».
Фильм показывает три года жизни обычной австрийской семьи из среднего класса: инженера Георга, его жены окулиста Анны и их дочери Евы. С 1987 до 1988 год они живут обычной жизнью, омрачаемой только небольшими неурядицами — то у мужа неприятности на работе, то дочь в школе симулирует слепоту. Но в 1989 году, после возвращения от родственников они вдруг решают бросить все и уехать в Австралию. Но на самом деле они увольняются с работы, закрывают счет в банке, продают машину и начинают разрушать все в их доме…
С первых минут фильм запоминается своим стилем съемки: аскетизм, предельное внимание к предметам, отсекание «всего лишнего» в сценах. В этом Ханеке подобен Роберу Брессону, основоположнику подобного стиля. Но Ханеке использует его для отображения жизни этой семьи, которая даже скорее не жизнь, а бесконечные цифры будильника, зубные щетки, дороги, деньги, покупки. Также этот стиль является выражением идеи, которую Ханеке озвучивал во многих своих интервью, а именно отказаться от привычной кинематографической манеры показывать мир полностью и вместо этого показывать его фрагментарно, как привычно его видят люди. Как режиссер позже сказал: «Я стараюсь делать антипсихологические фильмы с героями, которые являются скорее не героями, а их проекциями на поверхности зрительской способности сопереживать».
Насчет актерской игры в этом фильме говорить трудно, так как актеры у Ханеке, мне кажется, не играют, а существуют как «модели» (выражение уже упоминавшегося Робера Брессона) и камера с предельным вниманием фиксирует их существование. И это тоже роднит Ханеке с Брессоном.
Подводя итог я хочу сказать, что это очень тяжелый фильм, но его просмотр точно не оставит вас равнодушным.
Я не буду ставить ему оценки, так как оценивать подобные произведения очень трудно.
«Человек — единственное животное, для которого собственное существование является проблемой: её он должен решить и от неё нельзя никуда уйти. Он не может вернуться к дочеловеческому состоянию гармонии с природой и должен развивать свой разум, пока не станет господином природы и самого себя.» — Эрих Фромм
Процесс социализации неотвратим, желание проникнуть под кору мироздания и превратить непрозрачное в познаваемое — есть суть человека и его modus vivendi. Но когда это воспаряющее стремление смешивается с лицемерием общественного раболепия, оно начинает отдавать приторной горечью слабости.
Данное кино — неприкрытый портрет отчаяния, раскаленного до невыносимо-холодной истерии. Семья, доведенная за руку, отчасти собственной безучастностью и выдрессированной покорностью, а отчасти химерической парадигмой потребления, до пропасти, желает вырваться из омута повседневных ритуалов путем обращения своего взора на столь пленительно-хищное ничто.
Биение жизни застывает, трансформируется в неподвижный монумент, в чучело былой героической стойкости перед неизбежным. Экзистенция трагически надламывается и путь назад становится недосягаем, уходит во власть прошлого. В этом всем можно обнаружить некую смелость, которая при ближайшем рассмотрении оказывается лишь безрассудным поражением, прежде всего, перед самим собой.
Михаэль Ханеке снял поистине пугающую картину, которая, словно ржавая спица, медленно входящая под ноготь, заставляет взглянуть на проблему эгоцида отдельного человека аллегорически, со стороны социальной затхлости и болезни устоявшихся институтов.
Сюжет прост, аскетичен, стилизован, разворачивается в стиле современного протестантского натурализма: средняя буржуазная семья из троих человек (муж, жена и их семилетняя дочь) живут изо дня в день по привычному кругу — дом-работа-дом, изредка выезжают куда-нибудь отдохнуть на выходных, редко пишут родителям, мало уделяют внимания друг другу, но при этом получают повышение на работе и увеличивают счёт в банке. Сама композиция, движение картины построены так, что зритель начинает тяготиться жизнью героев: пробуждение, одевание тех же тапочек, халатов, та же кухня, стол, завтрак, молчаливое жевание, автоматическое выполнение своей работы и всё в тишине, редко, когда включат радио, или ТВ, которые будто вещают сами для себя. Поначалу зрителю дают понять, что семья решила порвать с такой жизнью и уехать в Австралию — они официально увольняются с работы, придумывают отговорку в школе, продают машину, снимают деньги со счёта — всё указывает вроде как на эмиграцию, но чем дальше, тем больше ты понимаешь, что никто никуда не собирается. От себя не убежишь.
Всё фатально движется к концу, в каждом слове, кадре, светотени, движении, жесте, предмете — таится немая, неизбежная, предопределённая, тотальная гибель. Она таится в самом начале фильма, но чем ближе к концу, тем эта гибель становится гуще, показывается из вещей как краб, вылезает, как улитка, растягивается как слизень. Муж, жена и дочь выключают телефон, запирают двери, завтракают, а потом начинают медленно и методично уничтожать всё, что накопили за жизнь: ломают шкафы, пластинки, разбивают стёкла, вазы, произведения искусства, режут диваны, одежду, фотографии, детские рисунки, в самом конце — рвут свои деньги, все сбережения и спускают их в унитаз. Разрушают всё…
М. Ханеке здесь не критикует, не лает, не кусает своё культурное сообщество, он его просто раздевает, связывает, доводит до беспомощности, утончённо насилует, а потом убивает и стирает с лица земли. Образно выражаясь, он закладывает взрывчатку в огромное, многоэтажное здание, готовое под снос и нажимает на рычаг — готический небоскрёб медленно проваливается в землю, оставляя после себя огромные клубы пыли. Ханеке ждёт и мы вместе с ним, пока эти клубы свернутся внутрь себя и пыль уляжется. Следом, он берёт отбойный молоток и не спеша идёт к месту крушения, зрители также, как бы они этому не противились, берут в руки отбойники и следуют за художником. Все вместе мы начинаем разрушать крупные куски бетона и кирпича. После этого мы берём ручные молотки и дробим мелкие куски в крошку. Справившись с задачей, мы берём лопаты и начинаем засыпать крошку в унитаз, засыпать и спускать, засыпать и спускать, как деньги, засыпать и снова спускать, пока под ногами не останется чистая, гладкая и ровная плоскость.
Вот что проделал Ханеке с западноевропейской цивилизацией в своём фильме.
«Седьмой континент» — самый страшный фильм XX столетия.
Иногда, даже не важно, про что фильм, важно как он снят. Это особенно заметно в сериалах, когда вроде бы ничего особенного, а смотришь с интересом. С «Континентом» примерно то же самое.
Начинается фильм просто, плавно течёт вперёд, иногда зависая в воздухе. Даже смешно: настолько хорош режиссёр. Пускай история поначалу проста, слов почти нет, но герои-то есть.
Что заставляет смотреть до конца? Отсутствие смысла, или наоборот его присутствие? Ответ прост: в фильме показаны мы, и наша простая, даже черезчур предсказуемая и перегруженная жизнь. И как ни страшно это признавать, но единственный способ спастись — «переехать».
Один из тех немногих шедевров, чей финал сначала невозможно предугадать, а на последних десяти минутах, когда понимаешь, что происходит, искренне надеешься, что ошибаешься.
Михаэль Ханеке никогда не скрывал, что снимает на очень узкую целевую аудиторию, приблизительно очерчиваемую рамками среднего класса западно-европейского типа. Расчет в его работах — на рефлекторную узнаваемость вех, примет и реакций внутренним, утробным наблюдателем ("и, проникая в жизнь чужую, вдруг с отвращеньем узнаю отрубленную, неживую, ночную голову мою»), на точность и докональность отражения этого наблюдателя в создаваемом режиссером зеркале. Это самозамкнутый, герметический мир, для взгляда извне, несомненно, любопытный (принимая во внимание традиционно высокое реноме европейского буржуа — особенно), но кажущийся со стороны живущим по совершенно иным законам, нежели те, что действительно приложимы к его обитателям, а потому — искаженным, выморочным, абсурдным. Между тем мир Ханеке ничуть не странен — он страшен, страшен именно обыденностью и повседневностью своей, не оставляющей шансов тому, кто таки оказался внутри и для кого выход один — седьмой континент…
В ад зрителя Ханеке загоняет не пантера — тот нисходит сам, путем невольного отождествления, нежеланного вживания, брезгливого самокопания, и — один, без Вергилия за плечами, поскольку от роли проводника и гида автор подчеркнуто отказывается в самом начале. Его жанр — протокол, а не толкование. Ведь понять значит простить. А Ханеке не прощает — не по жестокости, а в запоздалом признании границ собственных творческих полномочий. Он не претендует на лавры Творца, демиурга — и потому не оказывается в итоге шулером, пробавляющимся ловкостью рук; он выбирает амплуа летописца — точного, педантичного, объективно-равнодушного и не предлагающего ответов и решений. Педантичность и объективность становятся своеобразной манией Ханеке, доводятся им до пределов возможного и, в конечном итоге, ужасают более любых насилий и беззаконий — зритель, намеренно оставленный в неведении, ощущает себя покинутым всеми высшими силами, бесполезно мечется в космических пустоте и одиночестве — от ничтожной причины к причине, а глядишь — заплутался в пустыне, и своих же следов не найти…
В «Седьмом континенте» пустота, одиночество, безотчетная тревога и необъяснимая неуверенность накапливаются исподволь, как-то помимо собственно повествования (хотя и благодаря ему). С почти комической серьезностью и вниманием к мельчайшим деталям воссоздается ежедневная рутина, несущая по жизни маленькую, во всех отношениях вполне благополучную семью. Задним числом велик соблазн записать героев (взрослых по крайней мере) в немыслимые монстры, но, думаю, не стоит самообольщаться: это — действительно обычные люди, образцовые граждане из тех, что так восхищают российских туристов на европейских улицах. По гамбурскому счету им нечего вменить в вину: в конце концов, пощечина, данная в сердцах завравшейся дочке, или отсутствие сердечности по отношению к бывшему шефу, вышедшему на пенсию, по-настоящему строго не осуждаются ни одной этической системой. И тем не менее жизни их и души явственно разъедает какая-то ржа — еле уловимая, трудноопределимая, но ощущаемая каждым страдательно, как недуг, как роковой изъян. Что это? Наверное, самый точный термин здесь — обесчеловечивание. Приличные, сытые, благовоспитанные персонажи с самого начала производят впечатление раз и навсегда заведенных обществом механизмов, настроенных на выполнение строго определенных функций, исчерпывающе определяемых суммой вещей, формально им принадлежащих, и — ей-Богу — не более выразительных, чем будильник или кофеварка. Их человеческие души чахнут в неволе, запертые в тесные, душные клетки, и бьются, до крови бьются о прутья. Но голос их слаб — как ватой, обложены они всеми вожделенными атрибутами комфорта и благосостояния… Прискорбно то, что и радикальное решение хозяев не обладает силой выпустить их на свободу: даже саморазрушение (предваренное уничтожением буржуазно-потребительской оболочки) отмечено у них все тем же мертвенным автоматизмом, все той же убийственной педантичностью. Исхода — нет, как нет седьмого континента. В золотом миллиарде плохо уж тем, что некуда бежать. А потому… Пора не быть, а пребывать, пора не бодрствовать, а спать. Lieber Gott, mach mich fromm, dass ich in den Himmel komm.
Трагедия общества не в том, что оно умирает, а в том, что оно не хочет жить
Дебютным полнометражным фильмом Ханеке становится первый фильм из так называемой «Трилогии оледенения»- «Седьмой континент». Это одновременно прекрасный и ужасающий фильм, пожалуй, один из самых сильных фильмов Ханеке, впечатляющих именно благодаря свое минималистичности.
История вполне обычной семьи, чья жизнь из года в год течет стандартно и размеренно. Молодая симпатичная пара и их маленькая дочка ведут размеренный образ жизни, устоявшийся годами. Конфликта как такового здесь и нет, вернее он не ярко выражен.
Главное столкновение происходит внутри, в душах людей. Позже они понимают, что, по сути, их жизнь движется по кругу и не имеет смысла. Между членами семьи утеряны какие бы то ни было человеческие связи- они живут вместе лишь потому, что так надо, потому что так у всех- них не жизнь, а существование. Такое состояние человек не может выносить долго, поэтому герои находят самый очевидный выход из замкнутого круга. Здесь скрыта одна из основных мыслей: вина не в том, что они хотят умереть, а в том, что они не хотят жить. Люди сами не желают принимать участия не только в окружающих, но и в своих ближайших родственниках- дочери, жене, муже, отце. Они не хотят ничего менять, не пытаются, а самый легкий выход из сложной ситуации- побег. Как говорилось в фильме Эмира Кустурицы «Жизнь, как чудо», как, собственно, и много где еще: «умирать легко, а ты попробуй жить». Главные герои жить не пытаются. Без прихода к радости, к освобождению, они сами толкают себя к смерти.
Впрочем, это, главным образом, вина взрослых. Вина родителей усугубляется и тем, что они стремятся «избавить» от бесцельного существования и свою маленькую дочь. Родители, как моральные уроды, сами создавшие себе и друг другу подобную жизнь, создают ее и своему потомству. Девочка никогда не видела другой жизни, поэтому она просто не может противиться воле родителей- она не знает другого, и решение родителей для нее единственно правильное. Самое страшное, что такие уроды, производя на свет детей еще чистых, имеющих мечты и желания, воспитывают их себе подобными, пополняя тем самым ряды живых зомби. Эта бесконечная цепь будет продолжаться из года в год, из века в век. Режиссер не предлагает решения и пути выхода, а хладнокровно констатирует страшную действительность. Именно этим более всего страшна картина Ханеке.
Фильм производит еще более сильное впечатление благодаря своему лаконичному и довольно простому художественному и техническому воплощению. Спокойствие и смирение, с которыми главные герои принимают столь ужасные решения, как нельзя лучше выражена в форме незамысловатого видеоряда безо всяких излишеств и эффектов. В фильме практически отсутствует музыка, создавая тем самым более сильный эффект правдивости- действие фильма будто происходит вживую, и от этого становится еще страшнее.
Ужасно- прекрасно выглядит сцена крушения героями своей собственной квартиры- своей собственной жизни. Своими руками они уничтожают то прекрасное, что все же было когда то у них было, сами разрушают последние остатки того, что как то связывало их. Разве эти люди заслуживают сочувствия? Он не только не хотят жить по-человечески, но сами намеренно уничтожают в себе все человеческое. Они не заслуживают даже жалости. Единственным всплеском эмоции, надежды для героев был вид умирающих рыб из аквариума. Здесь тоже заложено немалое смысловое значение- будто они в первый раз увидели биение самой Жизни. Одновременно этот момент становится крайне страшным для семьи- они видят Смерть своими глазами, они видят то, что им предстоит. В одной рыбке Жизнь и Смерть на грани- нужно лишь сделать выбор. Этот последний «крик», всплеск жизненной энергии порождает волнения и сомнения в душе девочки- она больше не хочет отправляться на небеса, но ее участь предрешена, да она и не в силах бороться за то, чего она никогда не видела и не знает.
Сюжет приходит к своему логическому завершению. Логическому еще и в том смысле, что подобным людям, как это ни страшно признавать после картины Ханеке, действительно не место на этой земле. Они не живут сами и отнимают жизнь у других своим невниманием, нежеланием, искусственным участием, мнимой любовь и заботой. Для того, чтобы полюбить другого, нужно сначала полюбить себя, но даже то, ЧТО и КАК они делают перед смертью со своими вещами — всем тем, что им когда то было дорого- наводит на жуткую мысль о том, насколько они ненавидят себя. Они могут не осознавать своего положения, думать что все в порядке, но однажды подобное существование заставит их выбирать между Жизнью и Смертью. Сильные люди выберут Жизнь и Любовь. Слабые придут к смерти, которая никогда не приведет их на Небеса, какие бы иллюзии они себе не строили.
С первых минут фильма наслаждаешься работой режиссера: красивые кадры, неожиданные ракурсы, концентрация на мелочах — все это помогает передать атмосферу жизни австрийской семьи. Казалось бы обычная семья, со своими житейскими проблемами, ведущая размеренный образ жизни. Но в какой-то момент просмотра возникает тревога, ощущение опасности, перерастающие в панику…
Это очень мощная психологический драма, а масло в огонь подливает тот факт, что она основана на реальных событиях.
Оцениваю фильм в 9 баллов, только потому, что он немного затянут в своем начале и не может удержать зрителей, привыкших к стремительному развитию сюжета, у экрана.
