На родине Кшиштоф Кесьлевский заработал себе имя как документалист, в Европе прославился как представитель прогрессивного и социально-активного польского кинематографа второй половины семидесятых годов прошлого века. Но на мировой уровень он вышел, создав «Декалог» — эпохальный калейдоскоп судеб, моральных конфликтов и человеческих чувств в десяти частях. Уже потом была работа во Франции, отмеченная в Каннах «Двойная жизнь Вероники» и трилогия «Три цвета», поочередно награжденная в Венеции, Берлине и даже у редко смотрящих на Европу американских киноакадемиков. Впрочем, многочисленные призы стали лишь признанием совокупности заслуг; подлинное величие Кесьлевского — в его картинах, каждая из которых отнимала у него столько сил, что в 1994 году он объявил о своем уходе из режиссуры… а вскоре скончался от сердечного приступа. Закончился ли на этом его творческий путь? Отнюдь.

Кшиштоф Кесьлевский оказался одним из тех редких авторов, жизнь которых не прекращается с завершением земного пути. Его постоянный соавтор Кшиштоф Песевич нашел сценарии и наброски своего друга и коллеги; как прежде, разработал и доработал их. Таким образом, спустя почти десятилетие после своей смерти, один из величайших европейских кинематографистов вернулся на экраны с новой, последней трилогией: «Рай-Ад-Чистилище».

Поставлена она была разными режиссерами, которых, по сути, ничего не связывает. Ни общих продюсеров, ни общих членов съемочной группы, и даже страны происхождения у всех разные. И, как ни странно, это не разрушает оригинального замысла Кесьлевского — одно время он и десять частей «Декалога» хотел предложить десяти разным режиссерам, но затем решил, что речь идет о материале слишком личном. Являлась ли для него последняя трилогия столь же личным материалом, сегодня уже не узнать, однако в том, что современные постановщики так считали, нет никаких сомнений. Дух Кесьлевского окружает и подавляет режиссеров, работающих с его сценарием, и это четко видно уже в первой части трилогии — «Рае» Тома Тыквера.

Выработав к 2002 году собственный, вполне определенный режиссерский стиль, Тыквер, однако, почти незаметен в «Раю». От немца — лишь ряд будто случайно выхваченных формальных приемов: чрезмерно частые панорамы с вертолета, яркая, вычищенная картинка и построенный на наплывах монтаж. В остальном же он разрабатывает стиль фильма так, чтобы держаться к позднему творчеству Кесьлевского настолько близко, насколько это возможно; вплоть до приглушения социально-политической актуальности картины, которая характерна скорее для раннего периода творчества польского кинематографиста.

И потому, чем дальше, тем острее ощущается, что «Рай» — не самостоятельная картина, но имитация. Честная и искренняя, сделанная из лучших побуждений, но не достигающая необходимой правдоподобности уже хотя бы потому, что Кшиштоф Кесьлевский — это Кшиштоф Кесьлевский, а Том Тыквер — Том Тыквер. Фильм непреднамеренно выворачивается наизнанку: стремясь к эталонной оригинальной режиссуре, он ломает и комкает оригинальный сценарий.

Тыквер вдруг пробивает в сюжете дыры, которых там изначально быть просто не могло. Мотивация героев Кесьлевского в фильмах, снятых им самим, всегда понятна. У Тыквера же разобраться в том, что движет учительницей Филиппой, в результате неудавшегося покушения на наркодилера взорвавшей четырех невинных людей, а затем скрывающейся от правосудия при помощи молодого карабинера Филиппа, можно только ближе к финальной сцене. Режиссер заигрывается в фирменное для Кесьлевского смешение реальности и метафор, излишне запутывая зрителя, который из без того занят моральной дилеммой: можно ли сочувствовать женщине, которая действительно совершила страшное преступление, пусть и не желая того, пусть и по вине непредсказуемой судьбы, пусть и изначально замышляя добро? Сюжет Кесьлевского, который всегда с теплом относился к простому человеку, подталкивает к оправдательному взгляду на ситуацию, превращая фильм в своеобразную историю искупления согрешившей Филиппы через единение с невинным Филиппом. Причем, единение как на физическом, так и на визуальном уровне: скрываясь от полиции, герои надевают похожую одежду, сбривают волосы, а лица их все сильнее становятся похожими на возвышенные, лишенные эмоций маски.

Но не стоит обманываться, будто финальное вознесение — прощение героини. Тыквер, до этого тщательно путавший все карты, вдруг просто умывает руки и оставляет окончательный вывод в воздухе. Буквально. Если в игре реальности и метафор Кесьлевского для зрителя важнее реальность, то никакого спасения для героев не предвидится; если же допустить, что на вертолете и вправду можно подняться в Рай, то это лишь значит, что оправдать или осудить героев может лишь высший, небесный суд. И что бы зритель для себя ни решил, от его восприятия «Рая» все равно ничего не зависит. Развивая этот мотив, можно даже сказать, что не имеют большого значения и зрительские оценки — Тыквер, как кажется, отправляет свое послание на суд лично Кесьлевскому. Претенциозно? Режиссер не без доли здравого смысла рассудил, что это не нам решать.

Сразу скажу так, Том Тыквер снимает странное кино, не «очень странное», но просто «странное», где чувства, переживания, мысли его героев оставлены как бы внутри них, в немых взглядах друг на друга, касании рук. Не хочу сказать, что «странное» значит плохое, но это и не совсем типичное кино, которое, стоит заметить, в свою очередь не всегда значит хорошее. Это кино кому-то может показаться страшно скучным, кому-то безмерно шедевральным, я же после просмотра почувствовал… не знаю, это и щемящая грудь тоска, и невыносимый, сжимающий сердце восторг. Хочу ли я сказать, что фильм гениален или же невыносимо скучен, бессмысленен? Всё так неоднозначно, но попробую разобраться.

Отмечу, что Том Тыквер снимает ещё и очень красивые фильмы, например, стоит вспомнить его «Парфюмера», очень красиво снятый, хотя мне в целом не понравился, ну, или не понравился частично. Но не о «Парфюмере» речь, и если не брать в расчёт убогую модель земли, отображающуюся на экранах обучающего тренажёра-вертолёта в самом начале фильма, то можно со спокойной совестью утверждать — кино очень красивое. Конечно, я ничего не имею против таких тренажёров и понимаю, насколько они полезны для обучения, но как мне кажется, первый эпизод просто визуально не вписывался в общую картину, такую чёткую, светлую, сияющую, как бы сказал сэй Кинг, наполненную Белизной, несмотря на полную безнадёжность и трагичность происходящего. Никаких тёмных тонов, которыми изобилуют, например, триллеры, здесь как будто каждый кадр кричит нам о том, как всё хорошо. Обманчивое впечатление, подумалось тогда мне, на фоне всех этих великолепных старинных улиц, новых, не менее величественных многоэтажных зданий, на фоне захватывающей духу итальянской природы со своими полями и редкими полосами деревьев. Что же хотел этим сказать немецкий режиссёр? О том, как опасно мы колеблемся на грани между тёмным и светлым миром, на самом деле представляющем одно целое? Что закрывая один глаз, мы увидим боль и страдания, смерь и разрушение, отсутствие какого-либо смысла в жизни? Последствия поступков, не только других людей, но и собственных, наших, повлёкших необратимую трагическую цепь событий? Или что прикрыв другой глаз, перед нами предстанет совсем другой мир, полный любви, сияющей красоты, мир, ради которого стоит жить, веря, что рано или поздно тебе будет дана возможность искупления? Но если один мир жесток, а второй дарит надежду, и вместе они есть суть одно, во что же верить?

У Хемингуэя в его романе «По ком звонит колокол», разворачивающийся во время испанской гражданской войны, один персонаж, старик Ансельмо, охотник, вынужденный убивать врагов Республики, за которую он борется, сказал одну хорошую фразу. Смысл её в следующем: старый охотник, теперь направляющий дуло своего ружья на живых людей, очень надеялся, что после войны им всем будет дана возможность много и хорошо работать, дабы хоть как-то искупить то зло, которое они сеяли на поле боя. Ведь убийство, пусть и во благо, ради будущего твоих детей, есть убийство и будет им оставаться. Никогда не знаешь, к чему приведут благие на первый взгляд цели, замаскированные под сенью убийства, но ясно лишь одно — насилие всегда порождает насилие. Главная героиня, учительница английского Филлиппа, жаждущая восстановить справедливость, всё же решается вступить на этот путь, и по ходу раскрытия в фильме её мотивов можно только согласиться с ней, однако, к чему это привело? Череда нелепых случайностей, и вот она в тюрьме, в комнате для допросов, скорчивается и содрогается от рыданий, осознавая, что натворила. И тут появляется главный герой, Филлиппо, молодой карабинер, который проникается к ней сочувствием, но в первую очередь любовью, и решается ей помочь. Филлиппа и Филлиппо. Два разных человека, связанных одним именем, одна — разбитая и подавленная, потерявшая веру и не ожидающая искупления, другой — наполненный любовью и видением впереди нечто «прекрасного», не важно, как долго оно продлится. Два разных мира, если задуматься. И чем всё закончится?..

Вообще, я бы и само кино разделил на две части. Первая — пребывание Филлиппы в заключении, как будто в кошмарном сне. Очень напряжённая, щекочущая нервы часть, которую, думаю, все оценят. Вторая — будто пустившиеся в полёт мысли, облёкшиеся в материальную оболочку. Это размышления о том, что осталось, что можно использовать с умом и любовью. Несмотря на недавнее напряжение, несмотря на то, что опасность не миновала, а осталась где-то там, бродит, глухо рыча и выискивая добычу, чувствуется свобода и радость от каждого прожитого героями дня. Это скорее уже мир Филлиппо, хотя, наверное, чуть-чуть и Филлиппы тоже. Конечно, по моей логике, эти два мира не могу существовать друг без друга, поэтому и чем же всё закончится? Если можно будет так выразиться, то — объединением, слиянием, принятием. Возможным ли было искупление для Филлиппы? Возможной ли была беззаботная любовь для Филлиппо? Кто же теперь скажет… Лишь небо их рассудит, лишь небо их поймёт.

Том Тыквер, совсем забыл я отметить, ещё и композитор, поэтому, думаю, можно встать и громко ему поаплодировать! Тонкие, терзающие душу нотки пианино полностью обволакивают фильм, придавая ему ту атмосферу, которой пытался добиться режиссёр, и если я правильно понял ход его мыслей, по крайней мере, если я понял частично, то Тыкверу дух своей задумки удалось передать более чем. Безупречные (ну, правда, безупречные) роли Филлиппы и Филлиппо, исполненные Кейт Бланшетт и Джованни Рибизи — им тоже можно… нужно похлопать, браво!

Что же в итоге мы получили? Такое вот странное кино Тома Тыквера под названием «Heaven» (переводите, как хотите), которое, если вы пожелаете им проникнуться, обязательно заставит вас задуматься, не побоюсь этого слова, о вечном.

И каждый придёт к своему выводу, потому что как обычно бывает в таких вот «странных» фильмах — смысл таится под разными обличиями.

Странный фильм. Необычный, нестандартный, непредсказуемый? Нет, наоборот, предположить конец как раз нетрудно, но при отсутствии какого-либо явного воздействия на зрителя, тем не менее фильм от начала до конца пропитан безысходностью. И яркие сцены, солнечная Италия только подчеркивают боль и обреченность героини, ее усталость и поражение.

К плюсам фильма нужно отнести его достоверность, жизненность. Она потеряла мужа. Утонувший в наркотическом бреду, он стал жертвой собственной слабости, но от этого ей не легче. Добавляет терзаний то, что она знает его убийцу, но полиция не хочет принимать меры. И она решает покарать его сама — бомбой в мусорном ящике. Глупо? Нелепо? Бессмысленно? Точно — все как в жизни. А главное — очень опасно. Не для наркоторговца, для окружающих, не в лесу живем, а бомба — это не пуля снайпера. Непредвиденные обстоятельства — и смерть 4-х невинных людей. И как с этим жить?

Другим плюсом лично для меня стало присутствие Ремо Джироне, легендарного Тано («Спрут»), в обожании которого прошло мое детство.

Явно вижу намек на философский подтекст, глубинный смысл и высокие чувства, но кроме взлета в небо и сцены под деревом (наверно, не мне одной Адам и Ева припомнились?), сказать особо не о чем.

Итого 6 из 10 — за актерскую работу

Пока смотрел этот фильм, мне все время как будто не хватало информации. Жаль не позволяет жанр, но было бы очень удачно, если бы голос за кадром, может быть голос автора, комментировал происходящее. Не действия комментировал, а внутренние переживания героев. Лично мне пришлось догадываться, что Рибизи влюбился, да и она вроде любит, не смотря на то, что долго думала, когда её спросили об этом.

Но после я почувствовал, что режиссёру удалось показать мир между влюбленными, такой тихий, безмолвный, хотя сама любовь показалась какой-то скрытой. Я подумал, может это и есть рай, на который он указывает нам. И когда я стал смотреть с такой идеей, фильм для меня показался гораздо информативней.

Кейт Бланшет играет великолепно и выразительно, что было скорее рельефом на фоне остальных безэмоциональных героев. Рибизи, похоже, выполнил задание режиссера, показал рослого ребенка, который любит Филиппу скорее как маму, чем как женщину. Очень тонко сыграл, надо было пристально наблюдать за игрой, чтобы понять грани.

И вот вывод. Видимо фильмов, где подают все на блюдце, разжевав каждый кадр, гораздо больше, что и от остальных ждешь того же. А здесь же надо думать или додумывать, как угодно, а у нас итак проблем много.

Благодаря игре актеров (кстати, Тано засветился и оказывается не плохо играет) фильм и получился таким, богатым мимикой. И хотя ему далеко до «Знакомьтесь, Джо Блэк», где частое молчание выглядело наоборот очень красноречиво, я бы все-таки посоветовал посмотреть для того, чтобы понять, насколько мы разучились читать по глазам и движениям, понимать смысл вроде бы случайных событий, в общем видеть скрытое.

Я это увидел. Интересно. Мне даже трудно оценить фильм, потому что здесь и критерии другие, но надо. Пожалуй:

5 из 10