В этом сюрреалистическом гротеске Гиллиам, пайтоны пытаются добраться до смысла жизни. На этом пути ко «всему святому» они открывают множество «черных ящичков», в каждом из которых обнаруживает себя человеческая глупость. Из этого торжества доставаемой глупости авторы фильма устраивают пир и шоу.

Сюжет нескольких новелл объединяет этапы роста человека, как члена общества, — от родился (на кухне, выпав из утробы многодетной матери, в «третьем» мире, или был изъят из утробы леди с раздвинутыми ногами под софитами операционной, в куче делающих пи-пи приборов, на забаву медперсонала и за приличное вознаграждение в мире так называемого «золотого миллиарда»). Хорошо оплачено твоё рождение или нет — какая разница, всё равно ты человек в этом мире глобальной глупости. Питоновская эксцентрика полна макабрических трюков, чтобы выжать из действующих социальных институтов (образование, армия, работа, семья, церковь и прочих) и навязанных благих намерений побольше глупости.

Гиллиамовский смех памфлетической анимации и скетчей, включенных в фильм, не без надрыва связок. Глупость по пайтонам и Гиллиаму — абсолютно телесна. Сам Гиллиам по ходу фильма превращается в летающую гусеницу, прожорливую до всего смертного. С какой-то внутриутробной ухмылкой и множеством пальцев с отпечатками всех стадий эбрионального развития он тискает этот материал — плоть, женскую, мужскую, да не важно, в этом-то уравнивании полов и уравнении «моя, твоя, наша жизнь».

Тонны переваренной плоти выливаются на экран как ещё один акт праздника повсеместной глупости. Акцентируется не опасность глупости, а её изначальная тотальность. Отвращение от неотвратимости. Глупость наращивается по мере того как весна человека сменяется последующими сезонами. Сумрачен потому и любой хэппи-энд, и парадоксален, поскольку всё же это предел всем избыткам глупости.

И вот после всех сценок, лишенных и тени приватности (к примеру, сатирический ад абсурдум обучения интимным прелюдиям подростков в британских школах), от «смысла жизни» остается лишь мрачный жнец с серпом, зовут его Смерть. Авторы логичны, — Смерть в лохмотьях появляется к финалу фильма. И тут интересно смотреть к чему склоняется Гиллиам с пайтонами.

Глупость — плоть. Прах праху. В этом мире мера длины, веса, объёма, etc — одна глупость. Человек с рождения — разбухающая глупость, плоть, а не дух. Дух и тело не совместимы. Дух — всего лишь иллюзия человека, что он не глуп или хотя бы кого-то другого умнее. Это подогретая основа скетч-новелл. На ней жарятся все факты.

И это показано, весь этот цирк, как сталкиваются большие и маленькие глупости, как из маленьких вырастают чудовищные, но(!) их можно уменьшить обратно, позабавиться над ними: они легко уменьшаются, например, в этом ящичке чёрного юмора — в телевизоре.

Парадокс в том, что в жизни, где пляшут под дудку глупостей, пьют и едят глупости и смеются, придется обязательно услышать дудку смерти (авторы пляшут от средневекового образа пляски смерти — danse macabre). Под эту дудку придется сплясать каждому, заодно со всеми, даже если ни разу ты глупо не плясал («Не съел ни кусочка ядовитой лососины», — как это насмешливо звучит в истории с явлением Жнеца ужинающей компании). И такой вывод к смыслу глупой жизни падает гильотиной по шее бренной человеческой плоти — в этом мире нельзя придумать ничего о том, как дальше, так, чтобы это не выглядело глупо.

Питоновский Парадиз выглядит как продолжение аппетитного шоу где-то там в телевизоре. Такая вот приготовленная буднями жизни вечность для всех забравшихся по-разному в мир иной. Но это так, не реальность, всего-то сюрреалистический террористический акт завершения фильма в жанре гротескового комикса.

Мизантропическое облегчение пайтонов заключается вот в чём: у всеобщей глупости есть смысл. Смысл глупости в том, что смерть — единственный способ от неё избавиться. В глупом мире смертным жить легче-повеселее, нежели в каком-нибудь разумном и прекрасном.