Что происходит в семье, когда тяжелобольной человек умирает от рака? Как родственники способны помочь ему или как им самим надо помогать? А, может быть, помощь в данном случае взаимная?
Сюжет фильма разворачивается в старинном родовом поместье. Главная героиня — находящаяся на последней стадии рака Агнес, возле смертного одра которой поочередно дежурят сестры Мари и Карин, а также бессменная горничная Анна.
Несколько первых кадров окружающей местности переносятся за стены особняка, где и происходит все последующее действие картины, вплоть до финальной сцены. Настроения попавших в соседство смерти людей, их взаимоотношения и общая атмосфера беспокойного ожидания и желания скорейшего освобождения от чужих страданий созерцаются неподвижной и беспристрастной камерой, безжалостно вырисовывающей крупные планы действующих лиц, отражая мельчайшие детали: от морщинки, до невольно скользнувшей эмоции или побуждения. Основные цвета картины: черный, белый и красный создают зловещую, тревожную, мистическую ауру, рассеявшуюся только в последних ликующих, светлых и радостных кадрах воспоминания. А незаглушаемые музыкальным сопровождение, сливаемые в унисон звуки: от тиканья часов до предсмертных хрипов навевают волны горести и тихого ужаса.
Агнес — не случайное имя, об этом говорит искренняя и проникновенная проповедь священника, просящего усопшую, перенесшую столько боли и очистившуюся от мирского зла, молить за всех оставшихся на грешной земле, ибо не за спасение одной души такие испытания, но за многие. Эти слова указывают на явную роль героини — жертвенного агнца, принесенного на алтарь в искупление грехов всех окружающих. Эта жертва безразличию, эгоцентризму и лживости, царящих вокруг.
Чувствительная, тихая, задумчивая, Агнес с детства остро чувствует потребность в материнской заботе, которой обделена. Ей чуждо притворство и кокетство фаворитки матери Мари и она лишь тайком любуется этой изысканной и прекрасной женщиной, столь близкой и столь далекой, замкнутой в мире только ей доступных грез.
Заболев, она оказывается прикованной к постели и отрезанной от окружающего мира. Долгое время страдающая от нестерпимой боли душа ее наполняется смирением. В краткие минуты затишья от невыносимых мук она находит радость и очарование в самых простых и естественных вещах: луче солнца, глотке чистого воздуха из окна, свежим цветам в вазе и возможности быть с теми, кого она любит. Она благодарна близким за самую мимолетную заботу, всякое прикосновение и ловит каждую улыбку и добрый взгляд, стараясь из последних сил ответить тем же и не омрачать и без того тягостную обстановку. Никого не виня, ни о чем не жалея, эта кроткая душа, не знающая никаких плотских радостей, ждет уготованную ей участь, как освобождения от страшных физических мучений, испытываю тихую грусть перед расставанием со всем милым и дорогим ее сердцу, перед так и не прожитой жизнью. И благодарит небеса за мгновения подаренного ей счастья посреди океана страданий и муки.
Мари. С детства овладевшая наукой лицемерия и скрытого за милой улыбкой и невинным взглядом ловкого манипулирования, она так и выросла, стараясь всеми силами поддержать присвоенный ей матерью статус «хорошей девочки». Внешне открытая, веселая, всегда готовая рассмеяться, она подвластна все тому же духу отчуждения, царящему кругом. Легкомысленной, самовлюбленной и ленной она предстает людям, чуждым лести и обману, видящим суть человека, а не только его наружную оболочку.
Карин. Старшая из сестер, женщина с явным расстройством психики, с сердцем, полным зависти и жесткости. Она закрыта от окружающих в раковину подавляемой ярости и непонимания, не допуская даже малейшего прикосновения к своей персоне, могущего нарушить ее блаженное и брезгливое отстранение, полное самобичевания и страха. Лишь один раз в откровенном диалоге она признается Мари о своей ненависти, лишь раз приоткрывает завесу своего отчаяния и снова скрывается за образом строгой и волевой женщины, сурово и решительно сносящей все волнения встречающиеся на пути.
Анна. Заменившая тяжелобольной Агнес скоропостижно скончавшуюся мать и вместе с тем сиделку, она по-прежнему испытывает нежные чувства к своей подопечной, пытаясь всеми силами помочь заглушить ее боль. Вежливая, исполнительная, честная она до конца находится со своей «милой крошкой», каждое утро начиная с молитвы об ее душе, возможной в любой момент отправиться так далеко от этого мира. Ничего не ожидающая, она просто выполняет долг своего сердца. Анна во все время остается единственным преданным другом Агнес, являя образец милосердия и самопожертвования. Одно, что сохраняет она себе в память об усопшей — дневник — осколок души, оставленный на этом свете, перечитывая который, она вновь соединяется с той, которой уже нет рядом.
Душераздирающие крики умирающей, переходящие в слабый, изможденный шепот, просящий о капле тепла и сочувствия, смолкают перед вратами Вечности, где самый громкий звук — тишина…
Четыре женщины в большом родовом имении — умирающая от рака Агнес, ее сестры Карин и Мария и преданная служанка Анна, окруженные багряно красными стенами. Любовь, лицемерие, счастье, безразличие, сексуальная неудовлетворенность, привязанность, верность, грусть, радость… Эти красные стены, огромные комнаты, наполненные шепотами и криками человеческой души…
На самом деле можно линейно разложить сюжет одного из самых знаменитых фильмов Ингмара Бергмана, в нем, оказывается, нет ничего сложного или непонятно, несмотря на первоначальную путаницу в повествовании. Поэтому нет смысла детально «обсасывать по косточкам» сюжет.
Бергман, на вопросы, почему в фильме так превалирует красный цвет, которые буквально заливает весь фильм (помимо красного в фильме основными цветами являются белый и черный), объяснил, что именно этот цвет у него символизирует человеческую душу. Ну а раз все красное, то не надо иметь семи пядей во лбу и понять, что в первую очередь фильм об этой самой душе, а она как известно, из пословицы — потёмки.
Три сестры в фильме — это совершенно разные люди, которые связаны формально родством, а на самом деле совершенно далекие друг от друга люди. Если Агнес страдает физически, то Мария и Карин, взрослые и глубоко несчастные женщины. Все что их связывало, осталось в далеком прошлом. Одна Анна, которая хоть и служанка, которая выполняет свой долг вроде как за плату, на самом деле выполняет его по велению сердца. Именно в ее душе живет любовь, которой нет у других, у одной по причине банальной — смерти, у двух остальных сестер — потому что их собственные проблемы, давно убили все человеческое, и в них осталось лишь лицемерие, притворство и страх.
Бергман очень искусно анатомирует внутреннее состояние души женщины, но делает это не открыто, а через символы и цветовую гамму.
Но вот этот отстраненный символизм, под конец, сливающийся буквально с мистицизмом, в настолько замедленном повествовании в восторг меня не привел. Фильм конечно сильнейший, по показанной в нем проблематике, но как зритель я остался не удовлетворен. Фильм не заставил меня прочувствовать всю трагедию этих несчастных женщин, слиться с их проблемами, почувствовать то, что чувствуют они. Единственная сцена, когда я действительно был потрясен — это агонизирующая Агнес и ее предсмертные всхлипывания, потому что я в реальной жизни пережил аналогичную ситуацию и это действительно страшно, потому что фильм в этот момент стал для меня как картиной из настоящего. Но сильнейший эффект одной сцены все же не распространился для меня на весь остальной фильм, который я считаю, что снят на высшем художественном уровне, но оставивший меня в некотором равнодушии.
Кстати стоит отметить уникальный случай, что фильм специально был показан в США раньше, чем в родной Швеции, что бы успеть под сезон наград, что для американцев странно, учитывая, что дело было в начале 70-х. Но все, же не зря, благодаря этому фильм получил «Оскар» за операторскую работу и претендовал на награду Киноакадемии еще в 4-х номинациях — фильм, режиссер, адаптированный сценарий по мотивам ранее не опубликованного материала или документальных фактов и костюмы.
Один из самых значительных фильмов режиссера Ингмара Бергмана открывается картиной мягкого осеннего утра, такого благостного и совсем невычурного, что (знаю и по своим впечатлениям) характерно для скупого шведского пейзажа. О такой вот осязаемо умиротворяющей благости двум из трех сестер, их мужьям и любовнику-доктору — персонажам этого необыкновенного фильма приходится надолго забыть, погрузившись в тягостные хлопоты, связанные с опекой на глазах угасающей от тяжелой болезни Агнесс — третьей сестры и самой первой из тех, с кем нам, зрителям, предстояло встретиться.
Гармония природы вдруг сменяется невыносимым кроваво-красным интерьером солидного буржуазного поместья. Здесь люди, боясь нарушить привычную, застоявшуюся тишину, в течение всего действия бродят словно тени в ожидании подступающей также тихо смерти самой светлой и вместе с тем такой отталкивающей своим болезненным видом, своими мучениями и всегда внезапно взрывающими покой жуткими криками женщины.
История трех сестер разворачивается в этом роскошном, но совершенно безжизненном особняке и лишь дважды, и всегда в счастливых воспоминаниях Агнесс, выходит за пределы этого, кажется наглухо запечатанного от внешнего мира помещения. Именно здесь царят те самые «шёпоты» и «крики»: первые — в виде немногочисленных и каких-то отрешенно бессвязных диалогов уставших от скуки жизни членов семьи (включая семейного доктора); вторые — состоят из приглушенных стенаний, переходящих в невыносимый вопль боли и отчаяния умирающей Агнесс. «Семейный очаг», который здесь пытаются поддерживать не путем взаимной любви и нежности, а с помощью единственной сопереживающей случившейся драме служанки Анны, после смерти старшей сестры окончательно затухает — оставшиеся в живых сестры разъезжаются со своими мужьями кто куда, обрекая верой и правдой им прислуживавшую, а теперь потерявшую смысл собственного существования Анну на полное одиночество и нищету.
На протяжении всей картины нас не покидает ощущение скорого конца, приближающегося Апокалипсиса, о котором постоянно свидетельствуют ветер, каким-то удивительным образом проникающий в этот дом, и несмолкаемое тиканье часов, по капле отмеряющих уходящее в безвозвратное «никуда» время. Подозревая, что конец близок, и даже желая иногда ускорить его наступление, персонажи фильма, вроде бы совершают робкие попытки хотя бы поговорить, нарушить холодное безразличие друг к другу, но тут же бросают свои никчемные усилия, оставаясь застывшими в собственном высокомерии восковыми фигурами. Казалось бы, они ничего дурного ни для себя, ни для других не сделали. Но, между тем, их, вынужденных долгое время жить под одной крышей, главный и, пожалуй, единственный смертельный порок — отчужденность в конечном счете рождает скуку, раздражение и ненависть к себе и окружающим.
Несмотря на внешнюю простоту сюжета и легко считываемый замысел режиссера, фильм многогранен. Он из тех, которые можно, кажется, бесконечно разбирать по деталям, отыскивая всё новые смыслы, глубокий подтекст в разного рода мелочах и символах. У Бергмана всегда так — всё неспроста, но при том и как бы неспециально: цвета, предметы, значение имен, а также истинная роль формально «действующих лиц». В этом смысле для меня Бергман — фигура в мировом кино более значительная, чем, скажем, Тарковский. Впрочем, последний, находясь под влиянием своего шведского коллеги, пытался снять нечто подобное «Шепотам и крикам» (и не только им) в виде «Жертвоприношения», поместив действие фильма в родную для Бергмана Швецию, пригласив на заглавную роль Эрланда Йозефсона и доверив камеру не менее выдающемуся Свену Нюквисту. У Тарковского, на мой взгляд, получилось всё очень срежессированным, постановочным. У Бергмана же всё естественно и как-то даже человечнее. Кино, которое снял Бергман, вызывает реальный отклик и дает повод над многим задуматься.
Ингмар Бергман — «Шёпоты и крики» 1972. Ингмар Бергман, пожалуй, лучший режиссёр мирового кинематографа за всё время его существования. Конечно, есть равнозначные ему кинорежиссёры: Бунюэль, Хичкок, Висконти, Кубрик и другие, некоторые из них оказали, возможно большее влияние на киноязык (Феллини, Годар, Антониони…), но по количеству созданных шедевров мирового киноискусства, Бергману, уж точно нет равных. Количество их переваливает за десять. И «Шёпоты и крики» — один из них.
Основная заслуга Бергмана состоит в том, что он вывел на один уровень, поставил на одну планку кинематограф с литературой. До него так мощно и смело о новом виде искусства никто не заявлял. Его кинематографический мир можно смело сопоставлять с литературными мирами Достоевского, Толстого и Томаса Манна. И никто не вправе оспорить его доминирующее место в иерархии культуры второй половины 20-го столетия, поскольку темы «одиночества», и «некоммуникабельности» наиболее актуальные для мировой культуры в целом, с тем же мастерством и с тем же размахом были разработаны всего ещё одним гениальным режиссёром, — Микеланджело Антониони, что символично, умершим с ним в один день 30 июня 2007 года.
Но, если Антониони просто обозначал вышеуказанные темы и настроения своим новаторским языком, таким образом, ставя диагноз существующему «положению дел», то великий швед препарировал саму человеческую личность, чем поменял в целом представление о человеке. Названия его фильмов уже говорят о многом: «Лицо», «Персона», «Стыд», «Страсть», «Молчание», «Причастие», «Ритуал», «Как в зеркале», «Шёпоты и крики»…
Лента «Шёпоты и крики» не принадлежит к числу моих любимых бегмановских картин, поскольку пересматривать её просто невыносимо. Агонизирующее состояние одной из трёх сестёр нарочито подчёркнуто режиссёром кричащими красно-багровыми цветами (потрясающая работа любимого оператора Свена Нюквиста, удостоенная премии «Оскар»). Как и в другом выдающемся фильме Бергмана «Седьмая печать» скандинавский гений размышляет на тему смерти, причём северную суровость чёрно-белой картинки более ранней ленты, заменяет на «душераздирающие мазки».
Выдающиеся работы всех актёров, снимавшихся в фильме (Лив Ульман, Ингрид Тулин, Хэрриет Андерсон в ролях сестёр Марии, Карин и Агнесс, соответственно).
Необычный киноязык. Мелочи, выхваченные камерой Свена Нюквиста, придают полотну глубину космоса. Шепот, переходящий в молчание, которое громче криков и стонов.
Открыв рот, сидишь и смотришь, завороженный картинками из волшебной коробки, которую принес Бергман, напуганный как заяц, но ждешь продолжения с жадностью, будто в детстве сказку.
Титры приходят, и только по надписи на коробке с фильмом понимаешь, что прошло больше часа, а не несколько минут.
Фантазии мои рвались из плена красных гостиных Бергмана, будто бесы. В этих снах наяву во время просмотра герои Бергмана с легкостью магической прозы Латинской Америки переходили в мир мертвых и обратно.
И я был счастлив, растворяясь в картинах воспоминаний о минутах, проведенных Агнесс в зеленом саду, зеленом как планета эдеме, где гуляют молодые, здоровые, красивые люди.
Потерянный рай.
Бергман не отпускает Агнесс. Художник говорит нам, легкомысленным, о
ценности жизни.
Этот фильм смотреть очень сложно. Нет, сюжет, по большому счёту, банален, но подано всё далеко не банально. Три сестры, одна из которых умирает, а остальные две пытаются помочь ей, да и себе тоже заодно. Все сёстры разные, но все они не умеют любить. И от этого все их проблемы. Карен и Мария только создают видимость любви к умирающей Агнесс. Им хочется, чтобы она быстрее умерла и перестала мешать им жить. А она всё не умирает. Им приходится сидеть у неё, общаться с ней, да и с другой нелюбимой сестрой, и от этого растёт их ненависть.
Диалоги и монологи в фильме блестящи. Актёрские работы шедевриальны. Лив Ульман и Ингрид Тулин в общем фильме Бергмана. Только ради этого нужно смотреть эту картину. Надеюсь, после просмотра вы станете немного теплее и снисходительнее к своим близким.
Бергман снял более шестидесяти картин, очень разных. Такие работы как «Улыбки летней ночи», «Седьмая печать», «Персона», «Фанни и Александр» словно сняты разными людьми — настолько непохожи повествовательный ритм, энергетика, отношение к сюжетности и изобразительному ряду. Не факт, что Бергман заслуживает того, чтобы его имя ассоциировалось в первую очередь с вереницей мутных тяжеловесных меланхоличных и минималистических женских драм на стыке с патопсихологией, которых он наснял с десяток с переходящими из одной картины в другую актрисами. «Лицо», «Персона», «Прикосновение», «Сквозь мутное стекло» — список можно продолжить. В этом ряду «Шепоты и крики» один из наиболее удачных фильмов за счет смелого цветового решения, отсутствия перезатянутостей мизансцен и смягчению патологии женских персонажей. Если избавиться от восторженного шепота, то мне фильмы «зрелого» и «психологического» Бергмана претили именно отсутствием социального контекста, в котором и можно оценивать (сопереживать) его женским образам.
Ни откуда, ни почему столь значительные психические сдвиги возникли большого объяснения не дается, преобладает ложная многозначительность, в рамках которой любая из интерпретаций событий будет верной. Из показанного в «Шепотах и криках» окружения (сестры, муж, служанка), образа жизни (достаток в поместье) персонажа Карен совершенно не вытекает обоснование ее мазохизма, а если речь идет о частном случае клинического расстройства (которых у Бергмана подозрительно многовато), то образ вряд ли уж претендует на обобщение и универсализм. Частности в «Шепотах и криках» — сочетание красного, белого и черного цветов, прекрасные работы актрис на крупных планах, удачная сцена Ульман и Юзефсона, чудные финальные кадры производят сильное визуальное впечатление, но сказать, что фильм чем-то идейно или художественно в целом впечатлил, не могу.
Очень долгое время откладывал начало своего знакомства с творчеством знаменитого шведского классика кино Ингмара Бергмана. И вот, момент наступил. «Шепоты и крики» — очень страшный фильм. Равнодушие, холодность и безразличие как три всадника Апокалипсиса врываются на экран. И глаз невозможно оторвать от этого действа. После фильма ты еще долго шепчешь в темноте молитву и отмахиваешься рукой от незримого врага.
Обычная с виду семья — три сестры и верная служанка. Агнесс, одна из сестер, тяжело больна. Трое остальных женщин ждут финального часа. И каждая по-своему. Служанка Анна — добрая и чистая душа, посвятившая этому дому почти половину своей жизни. Для Анны ухаживать за умирающей не только долг, но и необременительная обязанность. Анна — единственный друг Агнесс.
Про Карин и Марию этого сказать нельзя. Каждая из сестер давно обитает в своем мире, закрытом для остальных. И никому нет туда входа. Карин и Мария ждут смерти сестры с затаенной надеждой. мечтая поскорей избавиться от своего долга родственников. все три сестры одиноки и несчастливы.
У Агнесс это еще с детства. Меланхоличная мать обрекла ребенка на одиночество еще с раннего детства. И шепотов Агнесс уже никто давно не слышит, кроме подруги Анны.
Мария, шикарная и красивая женщина, крутящая роман со священником, находится в таком же положении. Хотя, в отличие от сестры, познала с детства материнское внимание. Но, не любовь. И теперь Мария пытается восполнить этот пробел, всячески игнорируя законного мужа и его угрозы с целью наложить на себя руки. Ее холодные зеленые глаза. отмеченные всевидящей камерой умницы Свена Нюквиста, не выражают ничего кроме усмешки и безразличия ко всему происходящему. И ее шепот неразборчив в тишине особняка.
Карин тоже несчастлива в браке. Однако, ее внешняя сдержанность и спокойствие очень легко перерастают в истерику, вся защита оказывается крайне неэффективной перед небольшим ветерком. Карин наказывает себя сама, истощая свой разум до предела.
И Мария, и Карин, лишенные любви, сами не умеют любить. Они пусты, внутри их давно снуют черви равнодушия. Жестокости. Безразличия. Их обманчивые маски не сбивают с толку. Женщин видно насквозь. И увиденное не радует взор. Никто не хочет достучаться до другого. Редкие попытки вызывают только непонимание. Сестрам ново это и необычно. Но все-таки неинтересно. И это отчетливо видно по их лицам, на которых Нюквист задерживается подолгу.
Холод в доме все сильней. И его уже не отогнать. Самое страшное, что Агнесс умирает в одиночестве. Да, окруженная близкими, но в одиночестве. Мария и Карин всеми силами открещиваются от больной. Даже не попытавшись согреть напоследок душевной теплотой. И даже крик не способен что-то изменить. Здесь все равно его никто не услышит. Сам Бергман говорит в конце фильма — «И тогда смолкли шепоты и крики». Все время звучавшие в тишине и в ней же потонувшие.
Прекрасная камерная картина под чудесную музыку Баха и Шопена. С нее точно можно начинать знакомство с режиссером. И что-то подсказывает мне, что это возможно будет началом большой дружбы.
«В детстве я думал, что душа должна быть похожа на дракона. Этакий сгусток синего тумана, — полурыба или полуптица — внутри которого бьется красное пламя».
Ингмар Бергман
1972 год. Великий Ингмар Бергман заключает с Роджером Корманом и его компанией-дистрибьютором New World, договор, на основе которого фильм, снятый исключительно на деньги самого режиссёра будет, продвигаться на американские экраны. Бергмана не смутило даже то, что New World, имеет репутация компании занимающейся исключительно съёмками и прокатом лент категории «В». Но, эта непредвзятость повлекла за собой массу призов мировых кинофестивалей, номинацию на премию Оскар в категориях «Лучший иностранный фильм», «Лучший режиссер», «Лучшая операторская работа» и всеобщее признание.
Но, номинации, призы, статьи, благосклонность критиков будут потом, а пока… в заброшенное поместье Таксинг-Насби идёт подготовка к съёмкам нового фильма шведского режиссёра. И на сей раз, Бергман изменяет себе, он решает принести в свой фильм цвет. И в том же 1972 году оператор Свен Нюквист, работавший на всех предыдущих картинах мастера, снимает камерные, выразительные по насыщенности, первые кадры будущего фильма, и всё это следуя желанию самого режиссёра, говорившего, «что любой из его фильмов мог бы быть черно-белым — кроме «Шепотов и криков».
«Шепоты и крики» лента, стоящая в фильмографии Бергмана неким особняком. Она красива и монотонна, в ней «есть Бергман», и в то же время его там меньше всего, чем в каком либо другой снятой им картине. Она откровенно говорит о вещах страшных и противоестественных. Она говорит о семье, о драме жизни каждого её представителя…
Их было трое — Карен, Мария и умеряющая от последней стадии рака Агнесс. На этом «чеховские мотивы» по-Бергману исчерпываться. Они одна семья. По крайней мере, таковой должны быть, так как живут все вместе в родительском доме и видят медленное умирание собственной сестры. Но, Берман, не даёт идиллии, он подчёркивает пугающую разобщенность близких людей их неверие друг другу. И это впечатление усиливается с каждой минутой.
Мария (Лив Ульман) — самая младшая, самая любимая дочь покойной матери, до щемящей грусти похожая на неё, давно за мужем. У неё ребёнок, видя которого она постоянно впадает в лёгкое недоумение каждодневного неприятного узнавания. Мария воплощение самого света, но света не когда не выходящего из тени собственного «Я», замкнутого, преходящего в обманчивое очарование русых волос и кроткой улыбки. Она мила, и самонадеянна. Мария чувствует странно соперничество с Карен (Ингрид Тулин) странной, немного экзальтированной особой неопределенного возраста, по ночам прислушивающейся к бою старых напольных часов в кабинете.
Сёстры не любят друг друга, перенося лишь взаимное присутствие из-за смерти, незримо сконцентрированной в теле Агнесс. А Агнесс, в непревзойденном исполнении Хариетт Андерссон воплотившей в себе понятие «бергмановской актрисы», не боящейся показаться на экране до брезгливости неприятной, хватается за жизнь, не желая уходить «так». Уходить только не теперь, когда ещё нечего не выяснено, не сказано…
Умирающая уже живёт детскими воспоминаниями, смотря вокруг тем особым взглядом, бывающим только у безнадёжно больных людей, когда покорная благодарность любой заботе, смешивается в глазах с отсутствующим безразличием посвященного, приобщившегося к некой тайне. Созерцая эту тайну внутри себя, Агнесс, пытается примериться с нелюбовью матери, сестёр, с сознанием своей уже невозможной молодости. И её обреченность принимает лишь один человек — горничная Анна. Тихая провинциалка, с сердцем матери и душой верующей послушницы. Анна останется с Агнесс, примет её боль и страдания.
Бергман, решительно не приемлет стереотипы красивого декоративного кино, он прибегает к ходам, на первый взгляд, совсем не свойственному его философскому виденью всего происходящего. Он делает самих героинь предметами интерьера — обыгрывая их мертвенно белые, до стерильной чистоты, или чёрные, фактурные платья на фоне стен покрытых вызывающе красным. И, этот диссонанс цветов, матовых и блестящих поверхностей, резьбы на буфете чёрного дерева, разлитого вина из бокалов с тонкой гравировкой, золотого обреза дневника Агнесс, прозрачных кружев зонта Марии, и сетчатой дымки вуали Карен, создаёт мир.
Мир реальный, и осязаемый, населенный страдающими и, не непрошеными людьми. Мир, в котором кадры с крупными планами лиц героинь погружаются в безвоздушный красный омут, из которого не слышно не крика, ни даже шепота…
Сначала мы боимся смерти, но когда она подходит слишком быстро и не уходит, у нас не остаётся никакого другого выхода, кроме как начать наблюдать за ней, впадая в некоторого рода атараксию.
Не слишком разговорчивый, можно даже сказать монотонный в плане диалогов-монологов, Ингмар Бергман и в этот раз не отказал себе в этом сомнительном удовольствии и приёме. Впрочем, мы знаем отношение режиссёра к теме молчания. Зато данное почти молчание и практически одно замкнутое место действия — родовое поместье — с лихвой окупает мимика (по большому счёту актёрская игра), которая выше всяких похвал (массу коих фильм, надо сказать, заслужено получил от кинематографического сообщества).
Что касается конкретной работы актёров, то мне интересными показались персонажи Марии, Анны и священника. Лив Ульман (Мария) поразила меня ещё в «Персоне» умением ничего не произнося произнести всё. Присутствует в ней некая немая эстетика, немая красота. Интересна и роль служанки Анны, которая лично для меня явилась метафорой добродетели и которая единственная, судя по канве истории, любила Агнес и явилась образом матери, о чем свидетельствует кадр, представляющий фильм, где умирающая Агнес олицетворяет собой ребенка, а Анна — кормящую мать.
Вообще, семья, о которой речь идёт в фильме, та ещё: все друг друга на дух не переносят, между Марией и Карин непонятного рода отношения, Карен, я так поняла, мазохистка, а мужья, складывается ощущение, являют собой ненужные атрибуты. То есть, перед нами такой клубок зла, иногда «тихого», иногда «кричащего», но зла, которое очень явно проявляет себя на фоне умирающей родственницы и добродетельной служанки.
И в жизни, и в предчувствии смерти мы все либо кричим, либо шепчем молитвы, потому что слишком большим оказывается «клубок лжи» и слишком часто христианские заповеди не имеют практического применения даже в рамках одной семьи.
