Что происходит в семье, когда тяжелобольной человек умирает от рака? Как родственники способны помочь ему или как им самим надо помогать? А, может быть, помощь в данном случае взаимная?
Счастье, это когда тебе не хочется желать чего-то лучшего, и ты благодарен своей судьбе, какой бы она ни была.
Три сестры из аристократического общества проживают свою мещанскую, поверхностную жизнь до тех пор, как одна из сестер не оказывается на смертном одре. Приходящая смерть обнажает все внутренние противоречия, душевные терзания, ощущение бессмысленности и лживости их жизней, и это на какое-то время сближает сестер, между которыми нет настоящей, человеческой близости.
Возможно, основная мысль в фильме заключается в том, что как ни парадоксально это звучит, главное событие в жизни каждого человека — его смерть. Именно она является той верной «лакмусовой бумажкой», которая подсказывает нам как нужно жить, и главная героиня фильма, сестра Агнес именно благодаря неминуемо приближающейся к ней смерти, сделала вывод, что счастье, это когда тебе не хочется желать лучшего, и ты благодарен своей судьбе. Для счастья не нужно много, главное чувствовать тепло твоих родных и близких людей, и давать это тепло им. Человеку, который так поступает в жизни, не страшна смерть.
Бергман выстроил свой очередной шедевр подобно искусному хирургу, препарирующему души. Он безжалостен в этом процессе, ибо обнажает до самой глубины темные закоулки человеческой совести, сознания, вызывая доселе неведомые эмоции и мысли. Этот фильм похож на саму жизнь, которая приносит боль, но именно с помощью пережитой боли она лечит душевные раны. Так и кино Бергмана смотреть сложно, больно, порой отвратительно, но это не банальный душевный мазохизм потому, что в итоге осознаешь, что оно лечит, приносит нужное, благотворное осознание и умиротворение. Таковы все его картины, которые я посмотрел, такова суть его искусства. Тем, кому оно по душе, осмелюсь порекомендовать к просмотру бергмановские «Причастие» (1962) и «Персона» (1966). Тема жизни, смерти, смысла человеческого существования, все это лейтмотив сложного, противоречивого, но вместе с тем, прекрасного и светлого мира кино Ингмара Бергмана. Не стану говорить ничего о игре актеров, это надо видеть! Если Вы еще не посмотрели «Шепоты и крики», то не тяните с этим.
Четыре женщины в большом родовом имении — умирающая от рака Агнес, ее сестры Карин и Мария и преданная служанка Анна, окруженные багряно красными стенами. Любовь, лицемерие, счастье, безразличие, сексуальная неудовлетворенность, привязанность, верность, грусть, радость… Эти красные стены, огромные комнаты, наполненные шепотами и криками человеческой души…
На самом деле можно линейно разложить сюжет одного из самых знаменитых фильмов Ингмара Бергмана, в нем, оказывается, нет ничего сложного или непонятно, несмотря на первоначальную путаницу в повествовании. Поэтому нет смысла детально «обсасывать по косточкам» сюжет.
Бергман, на вопросы, почему в фильме так превалирует красный цвет, которые буквально заливает весь фильм (помимо красного в фильме основными цветами являются белый и черный), объяснил, что именно этот цвет у него символизирует человеческую душу. Ну а раз все красное, то не надо иметь семи пядей во лбу и понять, что в первую очередь фильм об этой самой душе, а она как известно, из пословицы — потёмки.
Три сестры в фильме — это совершенно разные люди, которые связаны формально родством, а на самом деле совершенно далекие друг от друга люди. Если Агнес страдает физически, то Мария и Карин, взрослые и глубоко несчастные женщины. Все что их связывало, осталось в далеком прошлом. Одна Анна, которая хоть и служанка, которая выполняет свой долг вроде как за плату, на самом деле выполняет его по велению сердца. Именно в ее душе живет любовь, которой нет у других, у одной по причине банальной — смерти, у двух остальных сестер — потому что их собственные проблемы, давно убили все человеческое, и в них осталось лишь лицемерие, притворство и страх.
Бергман очень искусно анатомирует внутреннее состояние души женщины, но делает это не открыто, а через символы и цветовую гамму.
Но вот этот отстраненный символизм, под конец, сливающийся буквально с мистицизмом, в настолько замедленном повествовании в восторг меня не привел. Фильм конечно сильнейший, по показанной в нем проблематике, но как зритель я остался не удовлетворен. Фильм не заставил меня прочувствовать всю трагедию этих несчастных женщин, слиться с их проблемами, почувствовать то, что чувствуют они. Единственная сцена, когда я действительно был потрясен — это агонизирующая Агнес и ее предсмертные всхлипывания, потому что я в реальной жизни пережил аналогичную ситуацию и это действительно страшно, потому что фильм в этот момент стал для меня как картиной из настоящего. Но сильнейший эффект одной сцены все же не распространился для меня на весь остальной фильм, который я считаю, что снят на высшем художественном уровне, но оставивший меня в некотором равнодушии.
Кстати стоит отметить уникальный случай, что фильм специально был показан в США раньше, чем в родной Швеции, что бы успеть под сезон наград, что для американцев странно, учитывая, что дело было в начале 70-х. Но все, же не зря, благодаря этому фильм получил «Оскар» за операторскую работу и претендовал на награду Киноакадемии еще в 4-х номинациях — фильм, режиссер, адаптированный сценарий по мотивам ранее не опубликованного материала или документальных фактов и костюмы.
на чердаке в тенях смотрю на паука я в утренних лучах…
Weltfremd — The Omega Point.
Как увидеть то, чего не видят глаза? Как показать то, что глаза никогда не поймут? Как сделать так, чтобы увидев глазами, ты им не поверил? Для этого необходимо забыть, что то, что ты видишь реально, что оно имеет значение и что оно выглядит именно так, как ты это видишь. Например, можно смотреть кино, например, можно смотреть в то, что слышат уши, например, можно слушать то, что видят глаза — это так просто. И никогда не признаваться себе в том, что то, что ты «УВИДЕЛ» окончательно и завершено. По идее все это под фильмом «Среди белых облаков»
«Эти люди живут поодиночке. Либо небольшими группами. Друг от друга их отделяет час ходьбы. А иногда и целый день. Полностью изолированные от общества, эти люди ведут образ жизни, сопряженный с трудностями, преодоление которых есть основа нашей жизни. Далеко среди этих горных долин живет монах. Я называю его — мой учитель». Этот текст из второго фильма. Текст, по сути, бесполезный. Конечно, мне нужен второй фильм в качестве очередной игры над сознанием. Внешне эта игра может выглядеть одним образом, внутренне другим, для меня третьим, на каком-нибудь самом деле совсем иным. Но основная суть все равно имеет основу, которую придумало нечто, что решило пройти через меня, хотя могло бы и через любого другого. Это — есть шепот. И в то же время это есть крик. Режиссер их делит, потому что Бергман прямолинейный исследователь — он рассказывает о том, что видит, а не о том, чего может и не замечать. А и вправду непросто писать или показывать то, о чем и сам не знаешь. А только можешь догадываться, поэтому мозг требует понятных объяснений фильма, а не настоящего. Но знаю, что сейчас это необходимо.
Для Бергмана, видимо, Бог это нечто чарующее, как и для большинства людей, кто с богом никогда не сталкивался, а только слышал от матери. Мать знает, что бог есть, и она его слышит. Мать, если мы о настоящей матери, а не образе женщине, которая пошла и родила ребенка, сводила к доктору, любит его и кормит, защищает, когда на него несется пьяный горнолыжник в рикше из папье-маше (в принципе, это можно в качестве скороговорки использовать), возит в садик на M5 или Carrera GT, мать настоящая, является связью между закрытыми глазами человека во сне — жизни, и открытыми глазами после жизни. Замечу, что глаза ты можешь открыть при жизни, отчасти для этого и используется «Среди белых облаков», хотя в качестве очередного путешествия можно использовать любой буддистский фильм, но, как говорится в любом из них, толку никакого не будет, если у человека нет намерения и практики. Это как люди занимающиеся йогой могут ничего так и не узнать о том, что ищут, потому что на самом деле они ничего и не искали. Но это неважно). Но, правда, имеет во времени жизни значение.
После жареных в микроволновке семечек голова варит чуть хуже, и что-то в фильме все-таки было близко. Очевидно, что изображение смерти и прикосновение бога к каждой из сестер. Вообще сцена с оживлением мертвеца чудесна, потому что в ней вся циничность людей перед их верой в бога, и любование своей визуальной живостью и важностью жизни. Как только жизнь начинает говорить на уровне смерти, и шепота — то у тебя сразу болит голова и хочется послушать драм энд бейс -)EI3(- Bad Company — Crucafixion? Люди хулиганят со своей чувствительностью. Кино отличное, Бергман ковырялся в носу.
Бергман снял более шестидесяти картин, очень разных. Такие работы как «Улыбки летней ночи», «Седьмая печать», «Персона», «Фанни и Александр» словно сняты разными людьми — настолько непохожи повествовательный ритм, энергетика, отношение к сюжетности и изобразительному ряду. Не факт, что Бергман заслуживает того, чтобы его имя ассоциировалось в первую очередь с вереницей мутных тяжеловесных меланхоличных и минималистических женских драм на стыке с патопсихологией, которых он наснял с десяток с переходящими из одной картины в другую актрисами. «Лицо», «Персона», «Прикосновение», «Сквозь мутное стекло» — список можно продолжить. В этом ряду «Шепоты и крики» один из наиболее удачных фильмов за счет смелого цветового решения, отсутствия перезатянутостей мизансцен и смягчению патологии женских персонажей. Если избавиться от восторженного шепота, то мне фильмы «зрелого» и «психологического» Бергмана претили именно отсутствием социального контекста, в котором и можно оценивать (сопереживать) его женским образам.
Ни откуда, ни почему столь значительные психические сдвиги возникли большого объяснения не дается, преобладает ложная многозначительность, в рамках которой любая из интерпретаций событий будет верной. Из показанного в «Шепотах и криках» окружения (сестры, муж, служанка), образа жизни (достаток в поместье) персонажа Карен совершенно не вытекает обоснование ее мазохизма, а если речь идет о частном случае клинического расстройства (которых у Бергмана подозрительно многовато), то образ вряд ли уж претендует на обобщение и универсализм. Частности в «Шепотах и криках» — сочетание красного, белого и черного цветов, прекрасные работы актрис на крупных планах, удачная сцена Ульман и Юзефсона, чудные финальные кадры производят сильное визуальное впечатление, но сказать, что фильм чем-то идейно или художественно в целом впечатлил, не могу.
Ингмар Бергман — «Шёпоты и крики» 1972. Ингмар Бергман, пожалуй, лучший режиссёр мирового кинематографа за всё время его существования. Конечно, есть равнозначные ему кинорежиссёры: Бунюэль, Хичкок, Висконти, Кубрик и другие, некоторые из них оказали, возможно большее влияние на киноязык (Феллини, Годар, Антониони…), но по количеству созданных шедевров мирового киноискусства, Бергману, уж точно нет равных. Количество их переваливает за десять. И «Шёпоты и крики» — один из них.
Основная заслуга Бергмана состоит в том, что он вывел на один уровень, поставил на одну планку кинематограф с литературой. До него так мощно и смело о новом виде искусства никто не заявлял. Его кинематографический мир можно смело сопоставлять с литературными мирами Достоевского, Толстого и Томаса Манна. И никто не вправе оспорить его доминирующее место в иерархии культуры второй половины 20-го столетия, поскольку темы «одиночества», и «некоммуникабельности» наиболее актуальные для мировой культуры в целом, с тем же мастерством и с тем же размахом были разработаны всего ещё одним гениальным режиссёром, — Микеланджело Антониони, что символично, умершим с ним в один день 30 июня 2007 года.
Но, если Антониони просто обозначал вышеуказанные темы и настроения своим новаторским языком, таким образом, ставя диагноз существующему «положению дел», то великий швед препарировал саму человеческую личность, чем поменял в целом представление о человеке. Названия его фильмов уже говорят о многом: «Лицо», «Персона», «Стыд», «Страсть», «Молчание», «Причастие», «Ритуал», «Как в зеркале», «Шёпоты и крики»…
Лента «Шёпоты и крики» не принадлежит к числу моих любимых бегмановских картин, поскольку пересматривать её просто невыносимо. Агонизирующее состояние одной из трёх сестёр нарочито подчёркнуто режиссёром кричащими красно-багровыми цветами (потрясающая работа любимого оператора Свена Нюквиста, удостоенная премии «Оскар»). Как и в другом выдающемся фильме Бергмана «Седьмая печать» скандинавский гений размышляет на тему смерти, причём северную суровость чёрно-белой картинки более ранней ленты, заменяет на «душераздирающие мазки».
Выдающиеся работы всех актёров, снимавшихся в фильме (Лив Ульман, Ингрид Тулин, Хэрриет Андерсон в ролях сестёр Марии, Карин и Агнесс, соответственно).
Этот фильм смотреть очень сложно. Нет, сюжет, по большому счёту, банален, но подано всё далеко не банально. Три сестры, одна из которых умирает, а остальные две пытаются помочь ей, да и себе тоже заодно. Все сёстры разные, но все они не умеют любить. И от этого все их проблемы. Карен и Мария только создают видимость любви к умирающей Агнесс. Им хочется, чтобы она быстрее умерла и перестала мешать им жить. А она всё не умирает. Им приходится сидеть у неё, общаться с ней, да и с другой нелюбимой сестрой, и от этого растёт их ненависть.
Диалоги и монологи в фильме блестящи. Актёрские работы шедевриальны. Лив Ульман и Ингрид Тулин в общем фильме Бергмана. Только ради этого нужно смотреть эту картину. Надеюсь, после просмотра вы станете немного теплее и снисходительнее к своим близким.
Необычный киноязык. Мелочи, выхваченные камерой Свена Нюквиста, придают полотну глубину космоса. Шепот, переходящий в молчание, которое громче криков и стонов.
Открыв рот, сидишь и смотришь, завороженный картинками из волшебной коробки, которую принес Бергман, напуганный как заяц, но ждешь продолжения с жадностью, будто в детстве сказку.
Титры приходят, и только по надписи на коробке с фильмом понимаешь, что прошло больше часа, а не несколько минут.
Фантазии мои рвались из плена красных гостиных Бергмана, будто бесы. В этих снах наяву во время просмотра герои Бергмана с легкостью магической прозы Латинской Америки переходили в мир мертвых и обратно.
И я был счастлив, растворяясь в картинах воспоминаний о минутах, проведенных Агнесс в зеленом саду, зеленом как планета эдеме, где гуляют молодые, здоровые, красивые люди.
Потерянный рай.
Бергман не отпускает Агнесс. Художник говорит нам, легкомысленным, о
ценности жизни.
Наверное, всегда интересно смотреть фильмы, снятые много лет назад. Чаще всего эти фильмы — шедевры киноискусства, это не просто драмы или комедии — это настоящие произведения кинематографа. Но ни один фильм не внес в мою душу столько эмоций, сколько этот…
Начало фильма, честно говоря, скучноватое. Скучноватое до того момента, как повялются первые вопосминания Агнесс… До того, как начинаются первые диалоги сестер между собой.
Невозможно поверить в то, что три родные сестры могут быть такими разными…
Мария — очень легкомысленная, общительная, ветренная, веселая… Она никогда не задумывается о вещах, которые могут омрачить ее жизнь. Даже в период болезни своей родной сестры она хочет снова начать встречаться с доктором — отголоском ее прошлого… Так же Мария довольно эгоистична и холодна внутри своей души. Она холодна и алчна ко всем, с кем знакома…
Карин — жетокая, колючая и грубая. Она не любит абсолютно никого, она любит только боль. Карин не терпит чужих прикосновений и привязанностей к чему-то. Она не любит ни своих сестер, ни своего мужа. Когда Мария пытается сблизиться с ней, Карин отталкивает ее, о чем потом сама жалеет, но ничего не может с собой поделать.
Агнес — несчастная, но способная на чувства. Она считает себя счастливой, когда рядом с ней сестры. Она забывает о своей болезни и старается не замечать холод, который от них исходит. Карин и Мария боятся ее, им жаль свою сестру, но они не могут побороть чувства презрения и отвращения к ней, к ее болезни, к ее любви.
И еще одна из главных героинь — Анна. Агнес для нее — все. Она отдает себя ей всецело, без остатка, старается смягчить ее страдания, успокоить ее боль…
Иногда шепоты бывают страшнее, чем крики… Их невозможно услышать, невозможно понять и невозможно простить… Когда шёпот переходит в крик — крик отчаяния и свободы — появляется главное — душа и любовь…
«В детстве я думал, что душа должна быть похожа на дракона. Этакий сгусток синего тумана, — полурыба или полуптица — внутри которого бьется красное пламя».
Ингмар Бергман
1972 год. Великий Ингмар Бергман заключает с Роджером Корманом и его компанией-дистрибьютором New World, договор, на основе которого фильм, снятый исключительно на деньги самого режиссёра будет, продвигаться на американские экраны. Бергмана не смутило даже то, что New World, имеет репутация компании занимающейся исключительно съёмками и прокатом лент категории «В». Но, эта непредвзятость повлекла за собой массу призов мировых кинофестивалей, номинацию на премию Оскар в категориях «Лучший иностранный фильм», «Лучший режиссер», «Лучшая операторская работа» и всеобщее признание.
Но, номинации, призы, статьи, благосклонность критиков будут потом, а пока… в заброшенное поместье Таксинг-Насби идёт подготовка к съёмкам нового фильма шведского режиссёра. И на сей раз, Бергман изменяет себе, он решает принести в свой фильм цвет. И в том же 1972 году оператор Свен Нюквист, работавший на всех предыдущих картинах мастера, снимает камерные, выразительные по насыщенности, первые кадры будущего фильма, и всё это следуя желанию самого режиссёра, говорившего, «что любой из его фильмов мог бы быть черно-белым — кроме «Шепотов и криков».
«Шепоты и крики» лента, стоящая в фильмографии Бергмана неким особняком. Она красива и монотонна, в ней «есть Бергман», и в то же время его там меньше всего, чем в каком либо другой снятой им картине. Она откровенно говорит о вещах страшных и противоестественных. Она говорит о семье, о драме жизни каждого её представителя…
Их было трое — Карен, Мария и умеряющая от последней стадии рака Агнесс. На этом «чеховские мотивы» по-Бергману исчерпываться. Они одна семья. По крайней мере, таковой должны быть, так как живут все вместе в родительском доме и видят медленное умирание собственной сестры. Но, Берман, не даёт идиллии, он подчёркивает пугающую разобщенность близких людей их неверие друг другу. И это впечатление усиливается с каждой минутой.
Мария (Лив Ульман) — самая младшая, самая любимая дочь покойной матери, до щемящей грусти похожая на неё, давно за мужем. У неё ребёнок, видя которого она постоянно впадает в лёгкое недоумение каждодневного неприятного узнавания. Мария воплощение самого света, но света не когда не выходящего из тени собственного «Я», замкнутого, преходящего в обманчивое очарование русых волос и кроткой улыбки. Она мила, и самонадеянна. Мария чувствует странно соперничество с Карен (Ингрид Тулин) странной, немного экзальтированной особой неопределенного возраста, по ночам прислушивающейся к бою старых напольных часов в кабинете.
Сёстры не любят друг друга, перенося лишь взаимное присутствие из-за смерти, незримо сконцентрированной в теле Агнесс. А Агнесс, в непревзойденном исполнении Хариетт Андерссон воплотившей в себе понятие «бергмановской актрисы», не боящейся показаться на экране до брезгливости неприятной, хватается за жизнь, не желая уходить «так». Уходить только не теперь, когда ещё нечего не выяснено, не сказано…
Умирающая уже живёт детскими воспоминаниями, смотря вокруг тем особым взглядом, бывающим только у безнадёжно больных людей, когда покорная благодарность любой заботе, смешивается в глазах с отсутствующим безразличием посвященного, приобщившегося к некой тайне. Созерцая эту тайну внутри себя, Агнесс, пытается примериться с нелюбовью матери, сестёр, с сознанием своей уже невозможной молодости. И её обреченность принимает лишь один человек — горничная Анна. Тихая провинциалка, с сердцем матери и душой верующей послушницы. Анна останется с Агнесс, примет её боль и страдания.
Бергман, решительно не приемлет стереотипы красивого декоративного кино, он прибегает к ходам, на первый взгляд, совсем не свойственному его философскому виденью всего происходящего. Он делает самих героинь предметами интерьера — обыгрывая их мертвенно белые, до стерильной чистоты, или чёрные, фактурные платья на фоне стен покрытых вызывающе красным. И, этот диссонанс цветов, матовых и блестящих поверхностей, резьбы на буфете чёрного дерева, разлитого вина из бокалов с тонкой гравировкой, золотого обреза дневника Агнесс, прозрачных кружев зонта Марии, и сетчатой дымки вуали Карен, создаёт мир.
Мир реальный, и осязаемый, населенный страдающими и, не непрошеными людьми. Мир, в котором кадры с крупными планами лиц героинь погружаются в безвоздушный красный омут, из которого не слышно не крика, ни даже шепота…
Один из самых значительных фильмов режиссера Ингмара Бергмана открывается картиной мягкого осеннего утра, такого благостного и совсем невычурного, что (знаю и по своим впечатлениям) характерно для скупого шведского пейзажа. О такой вот осязаемо умиротворяющей благости двум из трех сестер, их мужьям и любовнику-доктору — персонажам этого необыкновенного фильма приходится надолго забыть, погрузившись в тягостные хлопоты, связанные с опекой на глазах угасающей от тяжелой болезни Агнесс — третьей сестры и самой первой из тех, с кем нам, зрителям, предстояло встретиться.
Гармония природы вдруг сменяется невыносимым кроваво-красным интерьером солидного буржуазного поместья. Здесь люди, боясь нарушить привычную, застоявшуюся тишину, в течение всего действия бродят словно тени в ожидании подступающей также тихо смерти самой светлой и вместе с тем такой отталкивающей своим болезненным видом, своими мучениями и всегда внезапно взрывающими покой жуткими криками женщины.
История трех сестер разворачивается в этом роскошном, но совершенно безжизненном особняке и лишь дважды, и всегда в счастливых воспоминаниях Агнесс, выходит за пределы этого, кажется наглухо запечатанного от внешнего мира помещения. Именно здесь царят те самые «шёпоты» и «крики»: первые — в виде немногочисленных и каких-то отрешенно бессвязных диалогов уставших от скуки жизни членов семьи (включая семейного доктора); вторые — состоят из приглушенных стенаний, переходящих в невыносимый вопль боли и отчаяния умирающей Агнесс. «Семейный очаг», который здесь пытаются поддерживать не путем взаимной любви и нежности, а с помощью единственной сопереживающей случившейся драме служанки Анны, после смерти старшей сестры окончательно затухает — оставшиеся в живых сестры разъезжаются со своими мужьями кто куда, обрекая верой и правдой им прислуживавшую, а теперь потерявшую смысл собственного существования Анну на полное одиночество и нищету.
На протяжении всей картины нас не покидает ощущение скорого конца, приближающегося Апокалипсиса, о котором постоянно свидетельствуют ветер, каким-то удивительным образом проникающий в этот дом, и несмолкаемое тиканье часов, по капле отмеряющих уходящее в безвозвратное «никуда» время. Подозревая, что конец близок, и даже желая иногда ускорить его наступление, персонажи фильма, вроде бы совершают робкие попытки хотя бы поговорить, нарушить холодное безразличие друг к другу, но тут же бросают свои никчемные усилия, оставаясь застывшими в собственном высокомерии восковыми фигурами. Казалось бы, они ничего дурного ни для себя, ни для других не сделали. Но, между тем, их, вынужденных долгое время жить под одной крышей, главный и, пожалуй, единственный смертельный порок — отчужденность в конечном счете рождает скуку, раздражение и ненависть к себе и окружающим.
Несмотря на внешнюю простоту сюжета и легко считываемый замысел режиссера, фильм многогранен. Он из тех, которые можно, кажется, бесконечно разбирать по деталям, отыскивая всё новые смыслы, глубокий подтекст в разного рода мелочах и символах. У Бергмана всегда так — всё неспроста, но при том и как бы неспециально: цвета, предметы, значение имен, а также истинная роль формально «действующих лиц». В этом смысле для меня Бергман — фигура в мировом кино более значительная, чем, скажем, Тарковский. Впрочем, последний, находясь под влиянием своего шведского коллеги, пытался снять нечто подобное «Шепотам и крикам» (и не только им) в виде «Жертвоприношения», поместив действие фильма в родную для Бергмана Швецию, пригласив на заглавную роль Эрланда Йозефсона и доверив камеру не менее выдающемуся Свену Нюквисту. У Тарковского, на мой взгляд, получилось всё очень срежессированным, постановочным. У Бергмана же всё естественно и как-то даже человечнее. Кино, которое снял Бергман, вызывает реальный отклик и дает повод над многим задуматься.
