Петя играет на цимбалах и любит свой Москвич с движком от Запорожца. Жужа любит твист и фильмы с Жераром Филипом. Тот, третий, не любит о себе говорить. Да и другим в его присутствии лучше помалкивать… История разворачивается в 60-ые вокруг нескольких дней жизни молодого человека по имени Петя, влюбившегося в более взрослую и опытную девушку, которая не в состоянии разобраться в своих чувствах.
«Безразличие» — мелодрама, действие которой происходит в 60-е годы, рассказывает о молодом человеке, в какой-то момент встретивший свою любовь и вынужденный бороться за неё. Параллельно нам показывают похождения Тузика — сбежавшей из лаборатории собаки-космонавта.
Некоторые моменты поражают. Например сцена в камере и драка в кафе получились необычными: как по стилю съемки, так и по настроению. А блуждание персонажей Бондарчука и Баширова в темном подвале, полностью нарисованное белым карандашом на черной бумаге — лучшая по всем параметрам.
Исполнители главных, да и второстепенных ролей огорчили. Первые все делали правильно, как их учили, но осознания того, что хотел снять Флягнольц у них нет. Увы, но их игра должна быть идеальной, а тут попытки что-то изобразить «убивают» всю романтику, вторые умудряются даже в пяти-секундном эпизоде всё испортить.
Но главное, что в «Безразличие» есть и любовь, и ирония и прочее. Каждый может выбрать для себя то, что ему ближе, однако это не касается романтики. Дело в том, что увлекшись компьютерной графикой и мультипликационными вставками Олег Флянгольц будто теряется во времени: такое чувство, что действие происходит 90-е, компьютерный пёс, кажется, вообще из будущего и при этом есть лишь намёки на 60-е или 70-е. Провалы во времени.
Может я и закрыл бы глаза и на плохую актерскую игру, и на скопированные у Джармуша и, может, Тарковского приёмы, но отсутствие атмосферы 60-х всё портит. А ведь это и была цель режиссёра, он хотел снять «Безразличие» именно про 60-е, но, увы, ничего не получилось.
«Безразличие» Олега с магической фамилией Флянгольц ворвалось в мою кинематографическую реальность черно-белыми клубами живительного пара, окутало, заворожило и утащило прочь в неведомое гедонистическое никуда. Красивая, короткая и страстная история стандартной любовной фигуры, начерченной остреньким 3М в пространстве, стилизованном бутафорией под пятидесятые и постановкой под шестидесятые — в той их части, которая окутана бунтарской пеной вздыбленной Новой волны.
Искаженная плоскость перекошенного кадра вынуждает искать пути к нормализации картинки и в суматохе погони за ускользающими праотцами синематографической данности «Безразличия» нетрудно запыхаться. Поэтому наиболее действенный способ здесь — это отдаться потоку снисходящей на экран последовательности кадров. Характерной особенностью ленты можно признать целый ряд антинарративных эпизодов, которые посредством монтажа взрывают развитие основной линии и связаны с ней абсолютно условно через некоторых второстепенных персонажей. Это и есть одна из форм заигрывания с про-нововолновой стороной стилизации. При этом искусственность введения подчеркивается всеми возможными способами, от использования компьютерной графики и анимации до приглашения отдельного оператора для съемки сцены в кафе.
Уход в затемнение при проникновении в подвал как подводка воплощения контрастной черно-белой анимационной вставкой разыгравшегося в клаустрофобичной и неизведанной темноте воображения. Игра трансформации объектов при полном неведении относительно их истинных размеров или положения в пространстве. Поиск траектории движения среди пересечения белых линий, разбросанных тут и там наугад и складывающихся в причудливую картинку под влиянием таинственных шорохов и всплывающих в памяти образов, историй, рассказов.
Основная же линия до предела состоит из кадров, доверху заполненных актерским материалом. Абсолютное торжество крупного плана, очень тесные, плотные кадры без единого свободного квадратного сантиметра, лицам порой даже не хватает места и они рассыпаются каскадом отдельных фрагментов то в сладострастной, интимной близости свидания, то в неловкой тесноте четыреста первого «Москвича». Помимо этого, фильм почти полностью — за исключением нескольких эпизодов — переозвучен. И, в большинстве случаев, не голосами игравших актеров. Шаг, который производит эффект оглушающей свето-шумовой гранаты, легкая дизориентация от десинхронизации речи и движения губ еще больше усиливает нетрадиционность эффектов, производимых фильмом.
Сложносочиненное техническое несовершенство «Безразличия» идет в разрез с неожиданной пронзительной красотой фигурантов треугольника, Петя, Жужа и Опасный в классической зернистой картинке предстают своеобразными диссонансными артефактами, в которые хочется влюбиться, которых хочется бояться, интимная близость планов играет здесь не последнюю роль. Да и сама конструкция образов не представляется банальной и своей показной уникальностью приковывает внимание настолько, насколько это может сделать только объект обожания. Точные фразы, верные паузы, наигранно-отрешенные интонации колебания между интересом и усталостью.
Весь ворох из вставок архивной кинохроники, компьютерной и традиционной анимации, гипертрофированных погонь, полутора подворотен текущей реальности века двадцать первого, нарочито усекаемой статичными, либо крупными планами, в угоду создания реальности середины века двадцатого, переозвучка и уничтожающие повествование вставки проносятся ураганом по восприятию, чей владетель после сеанса волен либо сокрушенно посетовать на безысходность этого деструктивного акта, либо восхититься всей необузданной мощью и, воспользовавшись моментом, отстроить внутри себя что-то новое, процитировав хейтерам мелькнувшую в кадре джазовой погони невесть откуда взявшуюся на белоснежной кирпичной стене умозрительной котельной надпись «фак оф».
