Фильм прекрасный, и одновременно настолько горький, что, кажется, для здоровой психики смотреть эту 4-х часовую агонию, смерть и погружение в небытие Прекрасного невыносимо. И, тем не менее, смотришь — болезненно-заворожено, чуть покачиваясь от тошноты и нежности, затаив дыхание, как будто трогаешь обнаженный нерв или видишь похороны человека, с которым был не особо знаком при жизни, но в этот момент понимаешь, что всегда очень бы хотелось познакомиться, а теперь уже поздно… И всегда было поздно, а ты и не знал… Каждый кадр, каждый поворот камеры, фантастические интерьеры и костюмы, музыка дают зрителю буквально ощутить странно-давящую атмосферу аутичного мира тоски и безумия. Есть люди, которые, ощущая гибель своей культуры кожей, могут передавать это ощущение, как по цепочке другим, даже далеким от нее.

Потомственному герцогу Висконти, посвятившему себя самому демократичному из искусств, впечатляющие реквиемы по утонченной культуре, погибающей под натиском новых варварских времен, удавались как никому. В конце концов, есть вещи, которые можно понять только изнутри, и один из первых и последних представителей «Золотого Века Кинематографа», судя по его многочисленным высказываниям, закат этого самого Золотого Века, превращение кино в аттракцион, а людей в машины для доения и наступление новой вульгарной культуры, воспринимал лично и крайне болезненно. Правда, доживи он до сегодняшних дней, наверное, слово «культура» в отношении окончательно победившей действительности, употребил бы вряд ли. Но тут Висконти даже в снобизме упрекнуть сложно, хотя уж кто-кто, а он имел на него право — помимо параллелей истории столетней давности с сегодняшним днем, его, точно так же как и первых фильмах, посвященных жизни «дна», интересует, прежде всего, психологический аспект — «Я люблю рассказывать истории поражений, описывать одинокие души, судьбы, разрушенные действительностью» — так скажет о «Людвиге» он сам.

Кино начинается со знаковых кадров — прекрасное, одухотворенное лицо только что коронованного монарха, возрожденческие мечты о царстве Красоты, рассвете наук и искусств и прочая, прочая, прочая. И с первых же реплик Хельмута Бергера, как обычно похожего на падшего ангела, в наказание за гордыню отправленного в ад земной бесприютности, с его нервных жестов, с особой взвинченной походки, становится понятно, что перед нами главное действующее лицо фильма, что этот человек поведет за собой туда куда захочет. Только эта видимость, видимостью и остается. И если протащить зрителя по всем кругам ада, положенные своему герою, актеру Бергеру удается по полной, то реальному Людвигу Баварскому хоть на шаг приблизится к Мечте не удастся. Как объяснить ему красивая девочка, кузина Елизавета, будущая императрица Австро-Венгерской империи (Роми Шнайдер): любовь и долг — явления несовместимые, вера в родство избранных душ, разрушена интригами и мелочными расчетами композитора Вагнера, кругом неблагородная, нерыцарская война, казна разорена на реализацию маний (да-да, назовем вещи своими именами) Его Величества, а Царство Красоты оказалось чересчур далеким, чтобы жертвовать ради него меркантильными интересами. В этом скучном мире, населенном людьми, лишенными романтики, всегда так.

«Окружающий мир омерзительно мелок. Люди мечтают только о материальном благополучии и готовы добиваться его всю жизнь. Я же хочу быть свободным. Мечтать о невозможном. Я пытаюсь поступать так, как думаю. Поэтому я отстранился от этой идиотской войны, которую я не сумел предотвратить. я не трус и не негодяй… Я ненавижу ложь и хочу жить честно…» — скажет он. Но то, что он услышит в ответ, ему совсем не понравится — «Власть всегда ограничена рамками человеческого общества, к которому он принадлежит. Кто может последовать за пределы этих границ? Уж, конечно, не те жалкие людишки, погрязшие в поисках материальной и нравственной опоры своего существования, о которых вы говорили с таким презрением. И что же? За вами пойдут те, кто эту идеальную свободу понимает, как свободу разврата. Самые гнусные плебеи и подонки, самые растленные мерзавцы…» Между ним и пошлым, грубым миром встает стена, он теряет власть, в первую очередь на собой, и замыкается в своем поклонении идеалам, не нужным никому — самом страшном из всех видов одиночества… Из такого одиночества, обычно рано или поздно, выбивает наверх: или в красоту, или в смерть…

Висконти, как опытный психолог, совершенно нейтрален, он никого не судит и не оправдывает, а ставит диагноз и пытается исследовать причины, приведшее к вымиранию породы богов и романтических героев. То, что об одиночестве, пустоте и некоммуникабельности во вселенских масштабах говорят вполголоса и тихо, не поддающимися вербализации образами, производит еще более щемящее впечатление. Фильм как кардиограмма — удары сердца чередуются с паузами, а заканчивается прямой. Диагноз прост — в новой бисмарковской Германии «лебединому королю» Людвигу нет места. Старый мир обречен, все цивилизации, в конце концов, обречены и самая чистая, голубая кровь — результат многих поколений браков близких родственников, рано или поздно становится одним из признаков вымирания. Это подчеркивается темой с младшим братом, мальчиком, взявшим на себя все тяготы, которыми пренебрег король — заведомо непосильную ношу, которую он мужественно нес, и закономерно надорвался под ее тяжестью.

Режиссера интересует Людвиг, сам по себе, такой тип человека — по природе гуманного, умного, доверчивого, честного и воспитанного — портрет идеального монарха получается, который как это не парадоксально, именно благодаря всем этим качествам оказался не нужен своему государству. В то время, в определенном смысле он порочен и испорчен, так как на той высоте, на которую он сам себя загнал, все человеческие и моральные принципы не действуют. Но Людвиг, со своими воздушными замками, дошедший в своем идеализме до предела, намного симпатичней тех, кто в пришедшем на смену «железному» XIX столетию, двадцатом, так и ставшему золотым, веке, его заменит. Ведь отсутствие системы ценностей и идеалов, отрицание культуры, Висконти считал признаком зарождающегося фашизма, который он так ненавидел.

Лебединые песни всегда печальны — сказка уступила место суровой реальности, но оставила свой след на земле.. Современные баварцы относятся к Людвигу как святому и живут за счет туристов, приезжающих посмотреть на те самые фантастические замки, воплощение утонченных идеалов короля, ставшие причиной разорения государственной казны при его жизни. Да, Людвиг Баварский проиграет все свои войны с веком. С ним обошлись жестоко, не дав даже той, смерти, которую он заслуживал, но он ушел загадкой, как и хотел и победил по очкам. История будоражит воображение больше любого художественного вымысла и последнего Дон Кихота в истории будут помнить еще долго, как напоминание о том, что в этом материальном мире есть что еще.… Такие не проигрывают.

«Хочу наслаждаться вечно… хотя бы и ужаснулся мир моему наслаждению, хотя бы по грубости своей и не понял меня.»

Рейсбрук Удивительный

Лукино Висконти был несомненным декадентом как человек и как художник, что, собственно, совершенно логично, если принять во внимание его происхождение (по прямой от патрициев, средневековых правителей Милана) и время, в которое ему пришлось жить. Ударная его работа на почве неореализма более всего напоминает не следование диктатам вдохновения и свободной мечте, а совестливую, несколько натужную социальную ангажированность французских писателей-натуралистов середины девятнадцатого века (то бишь как раз преддверия декаданса), не видящих для себя возможности любоваться прелестями реального мира и изощряться в созданиях миров воображаемых, пока народ страдает, загнан и забит болезнью, голодом, нуждою. Творческое же стремление Висконти любой ценой обратно, в привычно красивые уюты, к сердце рвущей роскоши со вкусом доживающей отпущенный ей век аристократии, проявившееся, надо сказать, не сразу во всей полноте, а лишь на пике его креативности, выглядит совершенно естественным, органичным, долгое время сдерживаемым заветным желанием, уход его как художника в эбеновую башню эстетики ради эстетики — заработанным тяжелым трудом на поприще общественного блага правом заниматься, наконец, тем, чего душа требует.

Однако, левые критики, упрекавшие (если не сказать — забрасывавшие грязью) позднего Висконти в излишнем любовании, эстетизации прекрасной и страшной эпохи, начавшейся символизмом и программным его разделением этического и морального при демонстративном игнорировании последнего, и потрясшей мир своим культурным, социальным и политическим апофеозом — немецким фашизмом — проявляли в данном случае намеренную близорукость и нарочитое непонимание, продиктованное, вполне вероятно, банальной классовой неприязнью к аристократу (пусть и вполне канонично по-левому мыслящему). А между тем, Висконти был одним из последних художников-аристократов в бердяевском понимании слова (ибо по Бердяеву истинный аристократ не может не быть христианином в изначальном значении термина или коммунистом), то есть человеком, чувствующим себя на равных со всем живущим. Он всего лишь получил красоту и понимание ее как единственное достойное наследство и желал ею поделиться к теми, кто таких преимуществ не имел; изящество обихода, будучи для него естественным, как воздух, никогда не застило ему глаз, не позволяло забывать о важнейшем (о котором частенько забывали те же леваки, в душе филистеры и мелкие лавочники при всем своем напускном прогрессизме, завороженные чисто бытовой визуальной изысканностью изображенных Висконти клочков жизней).

В «Немецкой трилогии» Висконти как раз и имел своей целью исследовать, разматывая исторический клубок à rebours (по Гюисмансу), к каким страшным последствиям приводит слияние эстетики с политикой (и социальной этикой) и как оно зарождается. В известном смысле, «Людвиг», коронующий трилогию, является карикатурой на карикатурное понимание современниками самого Висконти — заострив несомненные параллели между приписываемыми ему странностями, пороками, жизненными установками и маниями несчастного монарха, режиссер дал единственный достойный ответ своим зоилам.

Последний король Баварии, прозванный подданными Märchenkönig (сказочный король), Людвиг воплощал собой декаданс лучше, чем какая-либо другая литературная или реальная персона. Будучи в своем запоздалом абсолютизме одним из последних сильных мира, он употребил свою власть на то, чтобы стать абсолютно свободным в том смысле, в котором понимал свободу сам — уйдя из мира ставших невыносимо грубыми реалий в мир материализованных его монаршей волей фантазий — сказочных замков в сказочных ландшафтах, сказочной музыки сказочника Вагнера, сказочной любви к сказочной красоты королеве (императрице австрийской Елизавете). Его гордыня потерпела закономерный крах, беспредельное одиночество стало ожидаемым уделом ищущего беспредельной свободы, его страна отдалась врагу, облагодетельствованные им забыли о нем, осмеяли, объявили сумасшедшим. Вот, в общем, и все содержание более чем четырехчасового, верного исторической правде, подчеркнуто камерного при всем своем великолепии фильма. Ни душевных бездн «Проклятых», ни богатства культурных контекстов «Смерти в Венеции» в «Людвиге» нет. Это — исповедь художника, отчаявшегося быть понятым, рассказывающего о себе и о своем, видящего себя в прекрасных чертах Людвига — Хельмута Бергера, своего любовника, своего создания, поднявшегося на актерские вершины лишь под его руководством, как актер Кайнц поднялся на вершины лишь благодаря Людвигу, и предавшего его, как был предан и другой, августейший, патрон. Художника, осознающего свои ошибки и не прощающего себе, но не умеющего иначе. Художника, чувствующего, как уходит его время, и служащего по нему последнюю обедню. Грустную, прекрасную, бесцельную.

Все это известно и непонятно еще со времен Сократа — интеллектуал внезапным и совершенно неожиданным для себя образом оказывается героем трагедии. Аякс — персонаж трагедии, но тот хотя бы желал перебить греков, а здесь интеллектуал, который не то чтобы ничего не делает, но даже ни к чему не призывает. Сократ говорил о себе в оправдание, что он только сомневается в убеждениях софистов и из-за сомнений получает шокирующий приговор. А что изменилось? Вот Сократ говорил «познай самого себя» и какие это получило последствия? Перед нами баварское дворянство: они готовы брать штурмом города для них жизнь состязание в доблести, главным образом военной, у них огромная энергия, направленная главным образом вовне, а им предлагают самокопание. У них бешеная энергия, а годы идут вхолостую, в большинстве своем этому дворянству менее всего интересны они сами и Сократ на их взгляд только сеял скуку. Заглянув в себя и соскучившись, они выместят на Сократа свое раздражение.

Людвиг оказывается в достойной компании — это компания Сократа. Тот выступал с публичными культурными инициативами и был приговорен к смерти. Особенность Людвига в том, что он уже выступал с культурной политикой, его культурные инициативы были подкреплены и в фильме на мой взгляд говорится о недостаточном подкреплении культурных инициатив властью. Печальный конец Людвига на мой взгляд говорит лишь о том, что он не был никаким сумасшедшим, наоборот, как раз параноики, навязывающие свою волю огнем и мечом — коммунисты и нацисты добиваются своего. В СССР все были знакомы с марксизмом-ленинизмом.

Людвиг — мягкий и «магический» король, он недоидеолог вследствие того, что у него нет паранойи. Надо быть параноиком чтобы не считаться им. Лично я не верю в безумие Людвига как раз вследствие того, что он был признан безумцем: в «Гибели богов» Мартин, которого куда более можно заподозрить в безумии, окружил себя эсесовцами и стал неуязвим. «Людвиг» заставляет задуматься о том, что не любят мыслителей и художников во всяком случае тогда, когда они приобретают большое влияние. Кто не любит? В фильме — пожилые господа в цилиндрах.

Объяснить признание Людвига безумцем тем, что он не правит, сомнительно. Да Людвиг игнорирует войну, Людвиг занят своим культуртрегерством, но у него есть министры. Правит кабинет министров и я не сомневаюсь в том, что Баварии безразлично, насколько деятельное участие принимает в этом король. В истории были случаи когда правили дети и ничего. Практической необходимости сместить Людвига не было, я убежден, что смысл фильма в нелюбви к его культурным инициативам. Не верит в безумие Людвига и сам Висконти никогда не выставляя его в фильме идиотом. Откуда берутся эти «пожилые господа в цилиндрах» написавшие донос на Сократа?

Когда эти господа в цилиндрах приезжают арестовать Людвига тому предлагают обратиться к армии, военные верны присяге и поддержат короля, но у Людвига не достает сил защищать самого себя. Ему не достает … гнева, полнокровия. И Висконти не начинает разжигать гнев на этих господ, фильм — не апология Людвига, а рассказ о его жизни. Людвиг жил, жил, потом его вышвырнули из жизни и все это не имеет кульминации — Людвиг не защищается, вяло защищает его и Висконти. Маэстро признавался, что любит снимать фильмы о несчастных, подавленных людях. Маэстро — меланхолик. Такие истории — сущность Висконти еще со времен «Белых ночей» и «Самой красивой». Он рассказывает о побежденных. В «Белых ночах» влюбленный уступает герою Жана Марэ (еще бы!) и роняет фразу, что ему довольно, ему даже много того, хватит на целую жизнь и того, что он добился в этой любви. Таков Висконти и его герои — они … причастны происходящему, именно причастны, а не захвачены происходящим. Они соучаствуют в происходящем, но не на главных ролях. Им не принадлежит мир, они только причастны этой жизни. Людвиг и Висконти иные нежели Сократ и Платон — они не стремятся к победе. Людвигу было достаточно скромно (по королевским меркам) прожить жизнь, маэстро Висконти было достаточно рассказать нам о Людвиге.

Фильм — необычный пример меланхолической трагедии. Платон берется переделать государство из-за Сократа, распятый Прометей у Эсхила грозит Зевсу, маэстро Висконти … причастен творчеству, он сдержанно рассказывает историю. Несомненно, его симпатии принадлежат Людвигу, но из этого не вытекает борьбы за него и зритель, пропустив слезу, сутуло выходит из зала. Мы не знаем кто унизил и осмеял Людвига, кто выставил его идиотом и не знаем, что с этим всем делать. Висконти сомневается в справедливости судьбы Людвига и мы сомневаемся. Мы вместе сомневаемся и … ничего более. Вот и вся самооборона интеллектуалов. А в конце концов и … что делать? Вот Сократ учил «познай самого себя» и многим ли этим занимаются? Ничего не изменишь…

А еще были дела Бродского, Синявского и Даниеля, карательная психиатрия против советских диссидентов и что? Кто-то осужден за это? Никто. Сущность нашего времени, что сейчас идет активная борьба, пытаются порядочность воцарить как идеологию. Элементарные вещи — соблюдение прав человека, а не параноидальные вещи, становятся глобальной идеологией. Что касается Людвига и Висконти, то они не были борцами, хотя были … причастны борьбе и Висконти один из преподавателей порядочного взгляда на вещи.

«Я усталый, старый клоун, я машу мечом картонным,

И в лучах моей короны умирает светоч дня.»

А. Вертинский

Синтез истории и киноискусства — творение Висконти режет остро, только успевай подносить своё сердце. И если, оно хоть немного живёт в плену иллюзиий, как сердце Людовика, оно погрузится в эту тревожную, холодновато-умалчивающую и одновременно отвечающую на хор вопросов атмосферу фильма. И уже после просмотра какая-то горечь всё ещё будет обвивать терновником и отпустит нехотя и не сразу.

Прекрасно лицо Людвига и тогда, когда он полон грёзами и надеждами о своём будущем правлении, и когда он с глубоким восхищением говорит о творчестве, о красоте и таинственности ночи, и когда разочарования одно за другим настигают его, и когда трагические черты всё более проступают от предательств и вечных несовпадений действительного с представляемым, и когда под влияниям неумолимого времени и пережитых страданий зубы чернеют, а взгляд мутнеет, и даже во время гибели оно прекрасно.

Сохранить дитя в душе — это редкий дар, но, к сожалению, если голос этого внутреннего ребёнка звучит сильнее всего, то это приводит к бедам. Людовик как дитя, что стоит на краю бездны, но до конца не верит тому, что перед ним бездна, не чувствует её реальной огромности и шаг за шагом приближается к гибели. И уже видя, или инстинктивно чувствуя перед собой пропасть, в которую ему придётся шагнуть, Людвиг не сворачивает с пути. Его вера в прекрасное не может угаснуть, его видение мира сквозь призму собственных идеалов непоколебимо, без него и сам король немыслим, это сердцевина его существа. Это для других в его руках картонный меч, а не Экскалибурн, но можно смотреть на это совершенно иначе — не как на слабость, а как на то самое важное, непотерянное со временем, что остаётся в нём. Какая-то неразгадываемая загадка.

Порой он может не нравиться — нервный, гневливый, временами жестокосердный, но это лишь полнее отражает его образ, придаёт прелесть и настоящесть — эта особая черта искренний, гуманный эгоизм. Сквозь изогнутые дугами брови, и алчущие увидеть свет глаза прокрадывается нежность, сдерживаемая монаршим величием.

Великолепен фильм, актёры, неспешная камера, приятный для слуха немецкий, костюмы и декорации чудесны. Этот живой мир кино всегда открыт для живых сердец, он делает тоскливую музыку дождя вечной, красоту переплетает с безумием, воскрешает погибшего баварского монарха, а вместе с ним облачает в плоть реальных образов давно прошедшую эпоху.

И мы слышим всё это как-то по-своему.