Присоединяюсь к тем людям, которым фильм не понравился.

Вначале о хорошем. Хорош саундтрек, хороша батальная сцена в начале фильма, которая впрочем, быстро заканчивается. А то, что начинается дальше, выглядит несерьезно.

Во-первых, фильм переполнен ложным, надуманным пафосом.

Все эти рассуждения положительных героев о свободе, борьбе с тиранией, справедливом Риме, имя которого раньше сами римляне «произносили шепотом» (отец Коммода), все это смешно, поскольку ко времени Комода демократии в Риме не было уже более 200 лет. Вместо этого была постоянная борьба императоров и полководцев за контроль над войсками и через них — над всей империей. За это время едва ли наберется подряд 3 императора, сменившие один другого законно, без переворотов. Поэтому для людей той эпохи деспотия была естественна. Да и в лучшие времена республики не свободой вовсе гордились римляне, а своей силой, превосходством над всеми народами. Ведь построена римская империя была на костях других народов, на сотнях тысяч, возможно миллионах людей, превращенных в рабов, на грабеже всего средиземноморского региона и Западной Европы, на разрушении других цивилизаций. Так о какой свободе могли рассуждать римляне тех времен? Только о сильном императоре, способном победить и запугать всех соседей, раздать хлеб плебеям, организовать зрелища, не впадающем в разврат, как какой-нибудь Калигула, но никак не о демократии. А в фильме главные герои рассуждают о свободе так же часто, как американский президент, того и гляди, над ними звездно-полосатый флаг взовьется. Эти рассуждения могли бы, с некоторой натяжкой, сгодиться для Брута, убийцы Цезаря, но никак не для людей, живших спустя 200 лет. А так получается, что показывают не древний Рим, а откровенно нелепую фантазию.

Во-вторых, сюжет совершенно неправдоподобен.

То, что Максимуса попытались арестовать и казнить рядом с лагерем его собственных легионов — такого просто не могло быть. Его могли бы отравить или попытаться выманить из лагеря в Рим, чтобы там убить. А находясь среди своих войск он сам мог сделать с Комодом все что угодно, поскольку тот не имел в войсках никакого авторитета, и войскам было не привыкать свергать императоров. Дальнейшие события — уже откровенная глупость. Каждый раз Максимуса оставляют в живых, совершенно непонятно почему, а под конец Комод сам решает сразиться с ним, чтобы привлечь таким образом на свою сторону римский народ. Как будто у них там конкурс Евровидения. Это просто несерьезно. Вдобавок, хотя фильм вроде не фэнтези, но Максимус каким-то образом уверено рубится с чуть не смертельной кинжальной раной наверное, минут 10.

В-третьих, игра актеров оставляет желать лучшего, думаю, во многом из-за указанных выше проблем.

Рассел Кроу, изображая то ли мрачную решимость, то ли стоическое спокойствие, в результате практически не играет, ходит с каменным лицом. Имей он внешность Шварцнеггера или мастерство Джета Ли, это было бы нормально, но он ни тот ни другой. Более того, хорошо видно, что ни в фехтовании, ни в рукопашном бою он не силен, что маскируется неразборчивым мельтешением на экране, нарочито замедленными съемками и оглушительным грохотом колесниц. Игру Коммода многие хвалят, совершенно непонятно, за что. Некоторые сцены с его участием можно предсказать слово в слово. Например, когда он начинает домогаться сестры, или когда описывает Максимусу, как истязали его родных. А когда актер настолько предсказуем, хорошей его игра бывает очень редко.

Вообще, глядя на актеров, не покидает мысль, что они все не в Риме, а в Калифорнии, что в роль они не вжились, потому что это роли в неправдоподобном сюжете, с надуманной идеей.

Надо сказать, что следующий исторический фильм Ридли Скотта, «Царство Небесное» получился практически таким же: искусственный пафос, минимум исторической достоверности, очень средняя игра актеров. Единственное, что стоит там посмотреть — финальная битва за Иерусалим, в которой появляется даже некое интеллектуальное содержание. Однако все равно, лучше Скотту снимать сказки про «Чужих», чем лезть в историю.

Да, в самом деле, кого волнует история? Кому какое дело, что Римская империя не настолько похожа на американскую? Ну да ладно — история не в моде.

Тогда что же? Захватывающий сюжет — ничуть не бывало. Батальные сцены? — средне, трогательная человеческая история? — нее, обычные голливудские сопли.

Жаль Рассела Кроу — ведь он неплохо играть может.

А вообще, чтобы вытащить фильм нужно было сделать всего одну вещь…

Перед боем гладиаторов должны были выступать девушки из группы поддержки американских баскетболистов-школьников, с пампушками и в бикини. Но, увы, такой уровень самоиронии не для Р. Скотта, это ж вам не Китано.

Пожалуй, самое приятное для любителей кино со стажем и вкусом — это пинать блокбастерную братию за упрощенность, штампованность и отсутствие постановочного мастерства. По идее, от такого шквала нападок из стана пишущих синефилов все эти «Аватары» с «Битвами титанов» уже должны бы загнуться и спокойно почить на пыльных полках, освободив дорогу чистому искусству. Но нет — цветут и пахнут, правда, вонь еще та. Причина этого очевидна. Интересно другое: Голливуд, возникший еще на заре кинематографа, до «эффекта Кулешова», до «Рождения нации», до фильмов и пудовых томов Эйзенштейна, по сути, всегда был таким, как сейчас — веселые картинки в движении. Однако переоценить его роль в истории кино в самом деле трудно, ибо здесь важно не искусствоведческое значение, а исключительно популяризаторское. Ведь невозможно зрителю, который только вчера дочитал «Каштанку», уже сегодня осознать «Андалузского пса». Поэтому Голливуд — это такая азбука, книжка — раскраска, своеобразная ясельная группа в системе основного общего кинообразования.

Но и тут найдется место негодованию: все больше профессиональных и не очень критиков трансформирует свою внутреннюю эстетическую парадигму в угоду желаниям масс, пытаясь найти в блеклых смыслах широкоэкранных фантиков смыслы крупные, наводящие на раздумья и даже заключения. Оттого и неудивительны положительные отзывы именитых киноведов на вторичные поделки, перевязанные подарочными ленточками спецэффектов. Взять, к примеру, «Гладиатора» Ридли Скотта. Яркий захватывающий боевик с масштабным синтезом натурных съемок и компьютерной реконструкции исторических декораций — смотрится увлекательно, однако за что здесь можно хвалить режиссера и сценаристов? Не они написали программы, позволяющие воплощать на экране несуществующие панорамы, не они придумали основную сюжетную линию, не им принадлежат выведенные в ленте идеи. Преданный поклонник захочет уцепиться за драматические диалоги, фантазию создателей в постановке и монтаже сражений, эпическую зрелищность и трагедийное напряжение, однако и эта соломинка ломается, если рассматривать любой фильм с принципиальной позиции творческой самоотдачи и содержательной наполненности художественными поисками, мировоззренческой проекции авторского сознания в объекте искусства.

В этом вопросе я твердо выступаю за единые критические правила понимания и трактовки произведения кинематографа вне зависимости от его предполагаемой ориентации на ту или иную аудиторию. Ведь история помнит множество образцов удачного сочетания «низкого жанра» с высокой философской устремленностью: «Гражданин Кейн» — биография американской мечты в типичном для Голливуда тех лет полутеатральном представлении, семейные мелодрамы Фрэнка Капры, картины Чарльза Чаплина, трагикомедии Эльдара Рязанова «Ирония судьбы» и «Гараж», работы Георгия Данелия «Афоня» и «Кин-дза-дза!». Каждая из этих лент при большой популярности у народных масс продолжает быть киноведческой ценностью в массах профессиональных.

Однако сложно поверить, что данный труд Скотта сотоварищи будет иметь значение в развитии художественного вкуса публики спустя десятилетие. Да, он останется одним из заметных образцов костюмированного визуального экшена на годы вперед, будет привлекать к себе любителей развеяться и отдохнуть под лучами кинопроекторов. Но в любое время дня и века взыскательный зритель обнаружит в нем утрированную шаблонность, расплющенную бедностью художественного содержания и посредственностью образной реализации.

Вот, если обратить внимание на основную идею: возвращение домой через кровавые битвы и жестокие интриги — мило, главное так просто и искренне, особенно подкупает вознесение пути с грешной земли в чертоги небесные. От этого даже веет философичностью, мол, дом — это не место, не «там за туманами», а состояния внутреннего мира, которое так же реально, как внешнее пространство, соприкасающееся с инобытием в момент экзистенциальной полусмерти. А ворчать здесь можно, во-первых, по поводу заезженности и банальности, а во-вторых, в связи с атрофией фантазии постановщиков. Визуальной точкой перехода на тот свет становятся ворота… Хочется сказать: вы б еще апостола Петра возле них поставляли. Будто, кроме библейских аллюзий, и показать больше нечего. С другой стороны, коли взялись за прорисовку внематериальной вселенной, так и придерживайтесь выбранного курса в методах образного построения. Здесь вполне уместно сюрреалистическое абстрагирование, сомнамбулическое слияния галлюцинации и реальности, перетекание абсурдного в обыденное. Но вместо того, чтобы разгуляться на поле свободного вымысла, оператор лишь меняет светофильтр, отчего все окрашивается синим, однако не перестает быть нормальным. Поэтому интересная развязка вне действительных событий, словно весь фильм — это движение по лестнице Иакова, соединяющей землю и небо, оказывается убитой глупым решением. От которого, между прочим, несет такой инфантильно-религиозной плесенью, что возникает желание самих авторов отправить на встречу с родными в Раю.

Спасибо, конечно, что сообщили о победе добра над злом, а то, общество анонимных оптимистов уже стало волноваться: вдруг противный император Коммод одолеет лапочку Максимуса. В старой скучной концепции, пожалуй, лишь дистанцированность антагонистов и параноидальность Коммода выглядят оригинально. Первое переносит конфронтацию с уровня очного противостояния, где хороший и плохой корчат друг другу рожи, в область духовных терзаний, внутренней борьбы с воображаемым врагом, который одновременно есть часть тебя. Сказанное относится только к герою Хоакина Феникса, ибо однообразность поведения Кроу выглядит удручающе. А, вот, Феникс достоян аплодисментов, потому что ему удалось воплотить противоречивый характер в фантасмагорическом облачении, одержимый страстью и проникнутый смирением, беспомощный и в то же время могущественный, жаждущий славы, но предвкушающий смерть, стремящийся к любви, но несущий боль. Коммод — это несчастный человек, главное несчастье которого в его собственной ущербности, сжимающей слабое тело добродетелей в черном панцире пороков. В нем заключена огромная драматургическая мощь, выстроенная на вечном конфликте сакрального, первородного света внутри, земной святости с объективными и потому жестокими путами действительности. Однако стихийное психологическое течение сводится на нет торжеством банальной концовки: опять злодей повержен — ликуйте, товарищи! Однако, грустно.

Скотт без политики жить не может, поэтому даже гладиатор и тот ввязывается в дворцовые интриги сенаторов супротив действующей администрации. Но она, сначала проявив себя исключительно проницательно и не допустив реализации коварных планов марксистов — ленинистов, потом поступила совсем уж опрометчиво. Что, однако, вполне закономерно в контексте буйного помешательства генерального секретаря, решившего самолично устроить взбучку зарвавшемуся депутату из фракции «Единый Рим». Но апофеозом абсурда становятся заключительные слова Луциллы перед всем честным народом. Как у сценаристов ничего не слиплось от настолько пафосного и в той же мере глупого монолога? Да, вообще, за финальные сопли Скотту можно смело надавать по рукам: ведь рассказывал нормальную историю про брутальных мужиков и одну бабу, а потом все утопил в умиляющихся сантиментах, трогательном хныкании, засветив пленку прожекторами помпезного идиотизма.