Саша был смыслом ее жизни. Теперь, когда сын подрос, у нее появилось больше свободного времени и она позволила чуткому Николаю Сергеевичу ухаживать за собой. После летней поездки сына к отцу она стала замечать в Саше перемены. Тайком прочитав письмо его отца, она узнала, что сын хочет уехать.
Честно говоря, писать даже боязно. Внимательный читатель, надеюсь, уже мог заметить, что этот фильм, так или иначе, возникал по различным ассоциациям в других текстах. Когда же пришла пора написать именно о нём, рука дрожит, накатывает волна неведомого волнения, и слёзы появляются на глазах… Всё равно что признаваться в любви на бумаге, пытаясь облечь в строчки прочувствованного письма к своей возлюбленной личные мимолётные ощущения страсти и неизбывную человеческую привязанность. Как нельзя объяснить, за что же конкретно любишь человека, так и по поводу любимых кинолент трудно высказать собственную, глубоко индивидуальную, уже почти интимную и будто не подлежащую обнародованию точку зрения. Это похоже на исповедь, рискованное обнажение души, отчаянную попытку выговориться до конца перед случайным попутчиком, чтобы потом не было бы вдруг стыдно за поспешно сделанное признание. Встречи поистине должны быть короткими, но проводы долгими, всё длящимися и длящимися, уже изматывающими почти до изнеможения, опять и снова, снова и опять, пока ещё таится в душе призрачная надежда, что, может быть, всё обойдётся и расставаться не придётся, а если даже так случится, то пусть подольше длится, длится…(... читать всё)
«… Увы! он счастия не ищет
И не от счастия бежит!…»
Пожалуй, «Долгие проводы» — одна из лучших кинолент Киры Георгиевны Муратовой. По крайней мере, для меня. И плевать, что я говорю об этом в самом начале отзыва…
Уж давно все отыскали Чеховские мотивы в творчестве Муратовой, «поскептичничали» на их счет, восхитились ими, позубоскалили да и успокоились, не подозревая, что бесценная Кира Георгиевна в раннем творчестве погружалась глубже в буйные воды русской классики. «Долгие проводы» открываются Тургеневым, а кончаются Лермонтовым. И, надо сказать, неспроста.
Что такое конфликт «отцов и детей»? Столкновение эпох, мнений, мировоззрений, самих миров. Давно все ясно… Казалось бы… У божественной Киры Георгиевны такой конфликт — изобличение ремиссии больного. Это процесс выхода наружу скопившегося за годы жизни гноя — тревожащего, болезнетворного, мерзкого, убивающего. Это надрыв; надлом, если хотите. У одного — ребенка — это выход наружу застарелых фантазий и мечтаний о безграничной свободе. У другого — родителя — это острый рецидив нерастраченных материнских чувств. В совокупности — что? Правильно, актуальный Тургеневский конфликт на новый, более конкретный лад с новым всеразрушающим Базаровым и новой пекущейся Ариной Власьевной.
Вот Иван Сергеевич. С ним, как с любым семейным конфликтом, кажется, все ясно, хотя на деле — ни черта. Но где же упомянутый Михаил Юрьевич? А он, влюбленный и торжествующий, царит во всем, что может вступить в лихой спор с былым. Он — в восхитительном романсе Олега Каравайчука, в бурлящих водах морского дачного побережья, в молодецком удалом духе сопротивления, наконец, в главном герое Саше.
Саша… Да, пожалуй, он достоин отдельного упоминания. Замечательно задуманный Натальей Рязанцевой и талантливо воплощенный Олегом Владимирским Саша (в моем представлении до рези в глазах и сердцах похожий на юного Лермонтова) представляет именно того героя, в котором, наверное, каждый узнает себя. Уверен, в будущем себя мы будем представлять в образе Евгении, — умопомрачительной и «по-муратовски» несуразной Зинаиды Шарко — ибо возрастная эволюция обязывает к эволюции приоритетов. Эти герои, вроде плакатные, но по-настоящему живые, при поддержке одаренных актеров, блистательного режиссера, восхитительного оператора и потрясающего композитора создают целый мир-зеркало под название «Долгие проводы».
Ну, а что ж такое «Долгие проводы»? Это не отбытие поезда, но отправление в новый путь, где прощаются старые ошибки, где дети оказываются мудрее и сильнее… И это, как ни странно, хорошо. «Если дети не обгоняют родителей, значит, родители плохи, да и дети — балбесы», — как говорил знаменитый Федор Иванович в одном знаменитом фильме. И потому, может быть, где-то даже верны родительские слабости и глупости. Может быть… Но в любом случае, мы — несмышленые иль, наоборот, чересчур смышленые отроки — не имеем никакого, ровным счетом никакого права их критиковать. Надеюсь, когда-нибудь мы дойдем до этой мысли сами, не вспоминая о том, что на могилку к Базарову ходил не кто-нибудь иной, а его «слабые» старики. Надеюсь, что дойдем вовремя, пусть и благодаря мудрой Кире Георгиевне, создавшей потрясающий фильм под названием «Долгие проводы»…
Это было время, когда, теперь уже можно сказать ВЕЛИКИЙ русскоязычный режиссер интеллектуального кинематографа, Кира Муратова только получала признаки величавости. Еще не было откровенного гротеска, мизантропических взглядов и социальных ужасов, но уже приобретал очертания непревзойденный и самобытный художественный язык, стержень которого, атмосфера филигранных, точных и в тоже время крайне выпуклых индивидуальностей людских характеров. ЛЮДИ — вот главный козырь притягательности этого произведения, люди, каждый со своими особенностями: от противоречивости характера и проницательности ума, до речевых интонаций и юношеского фиглярства. Люди со всем своим многообразием и непохожестью!
Наверно, поэтому простая история об предпосылках отъезда сына от матери и ее опеки, к отцу и обещанным им новым возможностям, куда-то судя по всему далеко, становится очень близкой и даже интимной если хотите. Именно эта интимность заставляет вас быть не зрителям поставленных эффектных действий, но подглядывающим за такой не простой и в тоже время яркой и интересной жизнью.
И вот вы затаиваете дыхание когда наблюдаете, как забывший дома очки дедушка, с присущей деревенской старостью, сбивчивостью и косностью диктует для написания незнакомой женщине письмо, своим давно уехавшим, но любимым и ожидаемым детям… Или удивленно смеетесь с криками в духе «прям как я», когда видите, как требующий небольшой эмоциональной разрядки парень, один в комнате, старательно, с выражением цитирует только что взбрендившие в голову стихи или просто основанные на игре слов, глупости…
Эмпатия от таких фильмов, естественно возрастает с геометрической прогрессией, вплоть до женских слез (знаю пример) или восхищенных аплодисментов монитору компьютера (личный опыт).
В общем проще говоря, я это вряд ли смогу описать, это надо просто смотреть.
На мой взгляд, вот этот процесс «прощание» предлагается нам в фильме Киры Муратовой только в качестве обстоятельств: берём женщину, помещаем её в страх и ужас (например, необходимость расстаться с единственным сыном), взбалтываем и… только теперь понимаем, насколько эта женщина — женщина.
То есть, это нам, зрителям, нужно что-то понимать, а режиссёр-то точно знает, про кого снимает, кто и какая её героиня.
Кира Георгиевна создала настолько прекрасный, нежный, летящий какой-то мир вокруг своей Евгении, что сомневаться в отношении автора к персонажу не приходится. Говорить про этот мир, про это пространство хочется бесконечно. Но ещё бесконечнее потребность им любоваться. Кажется, перемотав все действие и все диалоги или просто посмотрев фильм без звука, всё равно погрузишься в негу, забудешься, перенесёшься в те места и времена, которые теперь существуют уже только за экраном. А как туда хочется!
Только чёрно-белое кино может быть таким красивым. Поражает его одновременная лёгкость и осязаемость. Кажется, угадываешь и какой на ощупь платок, которым героиня повязывает голову, и как зашуршат листья, из-под которых струится дым, если дотронуться до них рукой. Ни секунды плоскости, ненужности или пластмассовости нет в «Долгих проводах». Хочется разобрать весь фильм на кадры, поместить их в рамочки и любоваться каждым. Картины в этих рамочках будут разнообразные — пейзажи, интерьеры, натюрморты, портреты — самостоятельные произведения искусства, одновременно законченные и бесконечные, правдивые и невероятные, реалистичные и сказочные.
А живёт в этом мире прекрасная Евгения. Женщина-женщина. Большую часть времени мы видим её рядом с взрослым сыном. Но даже с ним она не только мать, но и девчонка, и глупышка, и красотка.
В начале фильма есть пара диалогов, из которых эта её почти анекдотичная блондиничья женственность сквозит и очаровывает: «А ты помнишь дедушку? — спрашивает Евгения Сашу, — Помню — его ответ, — Ну как ты можешь его помнить — ты был совсем маленький…»
Или вот ещё несколькими минутами позже на кладбище: «И меня здесь похоронишь, запомни, — Сын отвечает безучастно спокойно — Хорошо, похороню, — и тут же её возмущённое — Саша!»
Вот тут нужно обязательно услышать интонации потрясающей Зинаиды Шарко. Пожалуй, настолько беззащитной в своей женственности она не была никогда. Потрясающая актриса всем — голосом, интонацией, жестами заставляет поверить в свою героиню, а, может быть, и в необходимость, правильность быть именно такой — нелепой, необъяснимой, слабой, но настоящей.
Мать и женщина сталкиваются в ней на протяжении всего фильма. Вот она кокетничает с мужчиной, которого ей только что представили, а уже в следующую секунду выговаривает сыну: «…я же учила тебя, внятно произноси своё имя и…»
Итак, она взрослая женщина, взрослый сын которой собрался переехать к отцу в другой город. В это же время в её жизни появляется мужчина, который, кажется, может оценить всю её необычность и непосредственность.
Кира Георгиевна заставляет Евгению совершать странные вещи: следить за сыном, вскрывать его письма, подслушивать разговоры — не ясно, что тревожит Евгению больше — сам факт скорого расставания, который от неё пока скрывают, или собственное бессилие.
В общем-то, большего сюжета в фильме и нет. Только эти бесконечные проводы и состояния героини. Она, действительно, встревожена чудесной женской тревогой — она не способна строить козни и ломать чужие планы, только внутри неё что-то меняется. Вероятно, приходится прощаться с чем-то внутри себя, но не со своей безумной женственностью.
Жизнь в этот период для неё словно остановилась или растянулась, эта растянутость передаётся нам повторениями одних и тех же реплик по несколько раз подряд. Совершенно не понятно, происходят эти повторения только во взвинченном сознании женщины или в жизни. Такое заметно, например, во время её разговоров с начальником, с сыном.
Всего несколькими эпизодами Кира Муратова показывает нам степень отчаяния, тоску, но и характер героини.
Вот она устраивает небольшую истерику по пути в театр со своим новым знакомым — заявления настолько нелепы, что сердиться на неё невозможно. Например, постоянно курящая Евгения заявляет, что вообще никогда не курила и страшно возмущается, что о ней думают иначе. Она заводится от вопроса «Опять сын?» и начинает чересчур горячо объяснять, что «он хороший мальчик», а в довершение всего ещё и платит за такси.
Совершенно потрясающ момент, который, в общем-то, и является разрешением всей истории. Поставив свою героиню писать текст телеграммы бывшему мужу, Муратова решила сразу несколько задач — и очень лаконично показала нам взволнованность главной героини, руки которой трясутся так, что текст почти невозможно разобрать, а самое простое действие — оставить ручку на столе — у неё получается только с четвёртого раза; и дала Евгении ответ на её страхи. К героине подошёл старичок, забывший очки, и попросил её вместо него написать письмо. Письмо о тоске по детям, о том, как они далеко, и как хочется, чтобы были близко, и, главное, о том, что всё закономерно, что тоска тоской, а жизнь жизнью.
И всего ещё одну истерику, но уже даже не женскую, а, скорее, детскую позволит себе Евгения — в самом конце, когда решение об отъезде уже принято, когда сама она уже рассказывает об этом своим друзьям, называя Сашу «совсем взрослым». Со слезами на глазах, с ребячьим упрямством, мешая всем вокруг и вызывая усмешки, будет требовать она, чтобы ей уступили место. В этот момент она, действительно, превратится в маленькую девочку, страдающую от собственных капризов. А рядом с ней мы увидим её сына-папу, который спокойно возьмёт маму за руку и уведёт, и успокоит, и скажет, что любит её.
Сашу Кира Георгиевна показывает нам взрослым только рядом с мамой. Только с ней он дерзкий и высокомерный. А вот, разговаривая по телефону с отцом, он так по-детски произносит «Алё! Папа!» Разве не это ещё одно доказательство её природной женственности и женскости?
Сашу кто-то из исследователей назовёт «молодым Лермонтовым», «героем своего времени». И на это играют режиссёрские находки — волнующееся море в начале фильма, его нелепые влюблённости, романс «Парус одинокий» в конце картины.
Но как же от этого выигрывает его мама — насколько более неискушённой, естественной в своих желаниях и тревогах выглядит она рядом с этим молодым мужчиной.
На мой взгляд, нет в этом фильме песни конфликта отцов детей. Есть только гимн великой женственности
