В недалеком будущем, по меркам 70—80-х, индустрия развлечений делает решительный шаг вперед в способностях к манипуляции чувствами зрителей, и предлагает так называемую «новую порнографию». Ставка делается на то, что процесс умирания — более волнительный эмоциональный опыт, нежели демонстрация зачатия жизни. Единственная трудность для продюсеров состоит в том, что если покрасоваться в эротической ленте горазд всякий, то мало кто согласится умирать на публику, будучи в жалком состоянии. На помощь приходит последнее слово техники — камеры, вживленные в мозг, и транслирующие картинку посредством глаз человека.

Робби (Харви Кейтль) — первый подопытный — после физиологической и психологической подготовки начинает охоту за первой героиней — Катрин Мортенэ (Роми Шнайдер), чья фамилия даже созвучна со смертью. Вторжение в частную жизнь — не аргумент в погоне за высокими рейтингами, но куда более весомым доводом становится человечность охотника, влюбившегося в собственную жертву. А тем временем популярность «Прямого репортажа о смерти» стремительно растет.

Несмотря на чудную идею, к которой Бертран Тавернье даже не имеет отношения (это экранизация антиутопии Дэвида Комптона «Неспящий глаз» или «Продолжающаяся Катрин Мортенэ» (под этим названием книга вышла в Америке) 1973 года), «Прямой репортаж о смерти» ни одной минутой своего времени не вызывает пресловутого порнографического эффекта. Сегодня из этой истории сделали бы псевдодокументальную драму, направленную на провоцирование аналогичных чувств, подразумеваемых этой передачей. Тавернье, в свою очередь, снимает классический философский триллер, привнося нотку трагизма в характеры персонажей и их поступки. Роми Шнайдер в роли Катрин Мортенэ и вовсе затмевает саму идею смерти в прямом эфире, заставляя сомневаться, а не ради ли этой яркой женщины зрители смотрят «Прямой репортаж» каждый вечер. Фильм лишь намекает на ужас происходящего, но ему не удается его воспроизвести. Остаются голые рассуждения о неприемлемости таких беспринципных подходов, и крамольные мысли, что, наверное, недурственное шоу идет где-то там за кадром.

Чуть позже концепции циничности телевизионных шоу распространились, и с успехом используются по сей день, не говоря уже о деградации настоящих, а не гипотетических телепередач. Достаточно вспомнить недавний пример нидерландского реалити-шоу «Большой донор», в котором разыгрывались донорские органы среди нуждающихся. Или другое популярное шоу «Момент истины», по условиям которого претендентам на крупную сумму денег необходимо вытрясти свое самое грязное белье перед многомиллионной аудиторией. Таким образом, фильм Бертрана Тавернье с годами только набирает в актуальности и прогнозирует финальную точку в развитии реалити культуры, за которой может быть только все та же смерть, но в ее самом отвратительном обличии — насилии.

Хоть действие этого фильма и происходит в недалеком будущем, где человек и технологии стали, по существу, единым целым, а массовые коммуникации обрели силу тотального контроля, моральный посыл картины Тавернье все же выше обозначенных в ней событий и не имеет какой-то определенной привязки во времени; более того — кажется, что это будущее уже наступило. Зажравшаяся в своем скучающем и повторяющемся изо дня в день быте публика все также неистова и требует зрелищ, с привкусом крови и запахом паленного, а ублажающие их всевозможные масс-медиа всегда были и будут падки до всякого рода мерзостей и сенсаций. Сенсаций, порой, несоизмеримо гнусных и противоречащих любым нормам морали. Журналистика, как четвертая власть, похоже, что уже и не четвертая вовсе, и в вышедшей спустя почти 20 лет картине «Шоу Трумана» от Питера Уира, она также даст о себе знать в несколько побочном для главного героя ракурсе. Что там, что здесь, практически одно и тоже, и общество не без удовольствия подглядывает за чужой жизнью, разве что трансляция у Тавернье идет в записи с небольшими редакторскими правками, но канал на кабельном по-прежнему выделен и рейтинг от показа неуклонно растет.

Человек умирает в прямом эфире и это отныне главная новость дня. Все остальное, включая криминал и порнографию, доселе востребованную, мигом отходит на второй план, как если бы их и не существовало вовсе. Нужно то всего лишь подослать к жертве кого-нибудь из своих, чья голова с недавних пор вместилище для видеокамеры, а глаза служат объективами и перенаправляют сигнал прямиком на спутник. Но человек, согласившийся на такие мучения тела и духа и в самом кошмарном сне не мог предположить, чем все это обернется для него, ибо симпатия и сострадание к живому человеку, пускай и без двух дней совершенно чужому, способны творить чудеса, и вот уже Кейтель, преобразившийся в ходе совместного бегства из бездушного исполнителя в того, чье имя Человек, и не терпящий более собственного притворства в компании умирающей и ничего не подозревающей Роми Шнайдер, без особых раздумий ослепляет себя и цирк-шапито, устроенный на потеху публике, прекращается будто по мановению волшебной палочки.

Повинуясь традиционной внутренней логике большинства картин об умирающих и отправляющихся, возможно, в последний путь, герои Тавернье все также стремглав устремляются на Запад, в поисках утраченного Рая и благодати, а конечной остановкой, как и полагается, должно стать море, широкое и синее, такое, перед которым проблемы и не проблемы вовсе, и собственный уход будет не так заметен. А по пятам повсюду снуют агенты и ненасытные до прибыли телевизионщики, но их расчеты не верны в корне, поскольку прекрасная в своей печали героиня Роми Шнайдер, во взоре которой лишь тоска и вселенская скорбь, на проверку, совсем не та хрупкая натура и с ролью загнанного кролика мириться явно не согласна, в то время как сопровождающий ее Кейтель, — который здесь вновь не то пастырь, не то блаженный, — вопреки профессиональному долгу и заведенным правилам, почти с отеческой заботой отнесется к предсмертной воле своей попутчицы и, кажется, ничто уже не способно остановить его на этом праведном пути.