Экранизация Достоевского с одной стороны дело благодарное, с другой же требующее тонкого чутья. Писатель предоставляет режиссеру огромную палитру разнообразных лиц, характеров, темпераментов. Однако создатель может заиграться с лицедейством, не увидеть за яркой маской произведения глубокую идею, представить все как абсурд, бессмыслицу. Нередко бывает, что подлинное и глубокое по своему содержанию произведение становится всего лишь масштабной кинолентой с нескончаемым потоком пестрых платьев, громоздких причесок и назойливых стуков каблучков. Чтобы не превратить искусство в балаган, следует не только чувствовать тонкую грань между сумасшествием и благоразумием, но и уловить ее и пронести через весь фильм.

Период оттепели был ознаменован некогда забытыми надеждами, желанием сделать этот мир лучше. Однако вскоре воздух был вновь перекрыт, и все прежние мечты и стремления оказались лишь анекдотом, при чем совершенно скверным. В 1964 году Алов и Наумов создали фильм «Скверный анекдот», сценарий которого был написан на основе рассказа Достоевского. В литературном произведении, созданном в 1862 году писатель высмеивает идеализм, образовавшийся после отмены крепостного права. Рассказ Достоевского по-своему юмористичен и под описание ему, скорее всего, подходит слово «анекдот», тогда как фильм совсем не похож на анекдот, даже на скверный. Главный герой Пралинский Иван Ильич, в исполнении Евстигнеева, вечером возвращается домой. Кучер, как назло, куда-то уехал без ведома барина, и Иван Ильич, в сердцах ругаясь, плетется по узким улочкам Петербурга. Вдруг, заслышав звуки веселой мелодии, Пралинский интересуется у полицмейстера (не забывая при этом показать знак отличия, красующийся на груди) откуда звучит столь бойкий ритм. И тут же узнает, что у его подчиненного. Порфирия Петровича Пселдонимова, мелкого чиновника, свадьба. Тут то и вздумалось «его превосходительству» на ночь глядя проявлять чудеса гуманизма по отношению к нижестоящим. В своих мечтах он уже заходит в белоснежную комнату, где собравшиеся, прервав свой грациозный танец, рады приветствовать столь высокопоставленного гостя. Иван Ильич задается вопросом, а способен ли он вот так провести часок другой с нижестоящими, тем самым озарив их светом своего высокого звания.

В какой-то степени это отголоски идеи ницшеанства, которая впоследствии будет отражена в гуманистическом произведении Достоевского «Преступление и наказание». Этакая своеобразная проверка на тему: выдержу или не выдержу, способен я или не способен. Решившись на столь благородный поступок, Пралинский входит в дом. Попав в маленькую уборную, стены которой сотрясаются от звуков музыки, Иван Ильич в первую очередь наступает в студень, оставив там четкий отпечаток своей ноги. Немало сконфузившись, герой все же заходит в довольно просторную залу, до отказа заполненную беснующимися людьми, которые исполняют странные танцы. Сначала никто не замечает незванного гостя, зато, увидев его, враз замирают. К Пралинскому выбегает непосредственный виновник торжества, жених Пселдонимов. Ивану Ильичу выносят диван, гости же, до этого не знавшие покоя, стоят в безмолвии. Наш герой собой явно доволен: нужный эффект был произведен, однако дальнейшее развитие событий все еще затуманено. Пралинский не знает, что делать, что говорить, как вести себя, он оказался в ловушке собственной идеи. И лишь «шампанское для дорогого гостя» несколько раскрепощает его, а, возможно, даже и чрезмерно.

Уже сидя за столом, Иван Ильич только и делает, что подливает себе в бокал, идеи гуманизма все еще сидят в его голове, но уже не так прочно, с каждым глотком они становятся все более и более размытыми, невнятными. Всхлипывая от обиды и тщетно пытаясь отбиться от хлебных крошек, бросаемых одним из гостей, Иван Ильич, изрядно приняв на грудь, падает под стол, где находит покой и умиротворение. И снится ему сон, где Пралинский исполняет изящный танец с лилипутами. Вот она мечта, вот идеал: люди, находящиеся в одной возрастной категории с героем, намного ниже его, в прямом и переносном смысле. На их фоне Иван Ильич выглядит статным, величавым господином, и все рады и счастливы, что именно он снизошел до них. Вот оно — истинное воплощение идеи гуманизма. Но не все так гладко, как того хотелось бы: его сиятельство вытаскивают из-за стола, в зале его пытаются привести в порядок. Но все тщетно, герой Евстигнеева с грохотом падает на пол, приводя тем самым в восторг всех окружающих. Вот тут и проявляется характерная особенность Достоевского: смех на грани страха. Смеющиеся гости не заряжают вас своим настроением, а скорее пугают какой-то единой, страшной и неестественной гримасой. Все герои в масках — вот факт, неосознанно пугающий зрителей.

Не нравственное падение Ивана Ильича, не потерпевшие крах идеи гуманизма, не унизивший себя барин, сидящий на ночном горшке, а вот эти безобразные, искусственно сделанные восковые маски — подобие человеческих лиц. И не последнюю роль в создании столь устрашающей атмосферы сыграла камера. Она, словно, бесноватый демон, прыгала среди толпы, выискивая наиболее совершенные маски, показывая их не в самом лучшем ракурсе, делая основной акцент на подбородок и нос. Композитор Николай Каретников написал мелодию, кричащую, визжащую, подобную демоническому смеху. Однако во всем этом, безусловно, сумасшедшем фильме есть моменты, которые заставляют зрителя остановиться, задуматься. Это моменты, когда время будто останавливается, герои статичны, они застыли в нелепых позах, позволяя зрителям вдоволь насладиться их непосредственностью. И именно такие приемы дают возможность находиться вне пространства и времени. Нескончаемый поток секунд, минут остановился, и вот уже не слышно тиканье часов и звон бокалов, а лихая мазурка вдруг замолкла: и мы в совершенно иной сфере восприятия, где убаюкивающий голос автора, позволяет нам немного расслабиться, осознать все происходящее, совладать с эмоциями и отправиться дальше в мир страстей и безумия.

Анекдот получился не то что бы скверным, скорее ужасающим, пугающим. В конце фильма Пселдонимова сравнивают с мухой, с мертвой мухой. Родственники, друзья и близкие ревут, не слыша криков реального Пселдонимова. Затем плач перерастает в дикий смех, и снова вереница пугающих масок, хохочущих над смертью. И вот уже сам Пселдонимов, еще некогда отчаянно кричащий: «Не смейтесь, я живой», мерзко посмеивается, а затем и вовсе заливается со смеху. Что может быть страшнее смеха над собственной смертью, немощью. Это смех сквозь слезы, когда нет уже никаких сил на страдания, не хватает слез на крики о помощи, остается только смех безудержный, дерзкий, неукротимый, а от этого вселяющий еще больший страх и ужас.